Дарья Ильченко – Влюблённый Дурак (Щенок) (страница 4)

Посреди огромного зала раздался громогласный голос, льющий трепетное стихотворение.

***

Расцветают розы в поле,

Пламя алое сжигая.

А в горах томится море,

Пламя алое внимая.

Упадёт, как спичка, слово,

Утолит ли думы жар?

И взовьётся поле в небо,

Полыхая от пожара!

Музыка прекратилась, и пышущие жаром гости ринулись к столам с бокалами. Там они и продолжили разговор.

– Знаете, я тут пишу рассказ. Пытаюсь, – сказал Владимир.

– И о чём же твой рассказ? – с открытым интересом спросила Лили.

– Ни о чём, в том и проблема. Мысли, рассуждения, без сюжета и героев.

– Совсем без героев? А от чьего лица рассуждения?

– Моего, конечно. Но я говорю с луной, природой и небом. Со стенами дома, они слышали невероятно много и стали моим собеседником.

– Тогда ты и есть – герой. А все они – собеседники. Подумайте над такой идеей.

– Конечно, благодарю…

Гости сошлись в обособленный круг. И, как полагается общественному этикету, мужчины приложили губы к рукам дам. Мне показалось странным, что один господин не целовал руку, а слегка дотрагивался носом кожи, будто нежного цветка. Ещё более странным я посчитал другой манер. Правая рука… Этикет должен быть ему знаком. Что же это? Ошибка? Он целовал лишь левую руку.

Здесь неожиданным образом присутствовала и Лизавета, моя однокурсница и поэтесса, которая увидела меня издалека. Она растолкала локтями сборище и подбежала ко мне. Не успев сказать ни одного слова, Лиза восхищённо стянула с руки перчатку. Смотрела она прямо, но мимо моих глаз. А глаз, как водится в её роду, подёргивался даже от самого лёгкого волнения.

И что это творится с ней? – подумал я в это быстрое мгновение. И брови мои сами изогнулись домиком. В зале раздались волнительные вздохи.

– Кшесинская?? Вот уж нет. Даже воздух рядом с ней противен! – прошептала Лиза.

Искусный макияж, высокая причёска и белое платье было на ней, которое обрамлял голубой пояс. Фотографы увидев Анну и восторженно воскликнули.

– Анастасия! Анастасия!

Могу предположить они узнали в ней известную девочку. Но, не тут то было, никто не узнавал. Она сама хотела выдавать себя за другую личность, поскольку своей, как я полагаю, не имела. Есть такие люди, которые извечно притворяются кем-то, но стоит лишь задать вопрос мимо выдуманного сценария, как глаза их теряются. Взгляд ищет куда-бы уткнуться. Как у двоечника около доски, который выпытывает жалостливым взглядом ответы у одноклассников, пока учитель не видит.

Оркестр наполнил зал музыкой. Мужчину, который её радостно встретил и поцеловал левую руку звали Лепницкий П.В. Я помню это имя от того, что узнал о нём только сегодня. А все уже толком и забыли как его звали. А чёрт вспомнишь! – тихонько вслух говорили встречавшие его на пути. А потому, давно прослыл он в кругах "Господином, Голубчиком, Родным и любимым гостем. Впрочем, никто так и не произнёс их искренне. Что более пугающе, не осмеливаются имени даже узнать. Всё лгут и лгут… Должно быть, он имел высокий чин и поскольку его встречали, значит, какое то уважение, хотя бы за должность он имел. Но я так и не понял кто он. Да и признаюсь, совершенно не интересовался.

Они застыли около столов и шептались так, что было слышно в соседнем углу. А затем начали танцевать прямо там же, где стояли.

Подойдя на пару шагов ближе, как бы протягивая руку за бокалом, я подслушал их разговор.

– Вчера вы интересовались, в чём ваша главная особенность. За вами никто не поспевает. Даже я, – с лёгкой усмешкой произнёс Лепницкий. Стремление нестись вперёд и уводить, уносить за собой. Мало ли вам этого? – в лести он ещё раз поцеловал левую руку.

Мелодия подошла к концу. Они остановились, ещё держа руки, хоть мысленно никто из них и не хотел танцевать. Они разошлись быстро и холодно, словно, это был жесть любезности. Впрочем, так и было, чего таить. Она увидела меня и взглядом схватив меня за руку подбежала.

– Вы читали свежую газету? – и не дав времени на ответ продолжила, – А ведь Киньшев то прогулялся по мосту и «того»! Ой дурак! Ой дурак! – рассмеялась Анна.

Виктор Георгиевич Киньшев работал главным редактором газеты «Честный четверг», в которой на первой странице напечатали  о нём же теперь некролог. Слабый, и как казалось, Кшесинской бесхребетный человек. Он бросился с моста. Я знал его пусть и не долго, и всё же его можно называть добряком и порядочным человеком. И всё же она права, дурак он, порядочным людям тяжелее живётся. Киньшева я называл хлебосольным человеком. От того он дурак, что душа его ранимая на распашку. Сожалею о его потере… И всё же сохраняя холодный вид я продолжил пусть и не самый приятный, но разговор.

– В какой газете вы прочитали?

– Ох, да кто их упомнит! Что-то очень жёлтое, пёстрое, яркое как объявление посреди стекла на проспекте.

– Грязные мысли портят впечатление о всех людях. Я не занимаюсь чтением этой пошлой литературы.

– То ли дело ваши стишки, да? От чего вы сожалеете ушедшему дураку? От того, что сами дурак?

В воздухе застыла тишина. Я не отрывая взгляда смотрел ей прямо в глаза, ища хоть каплю здравой мысли о её деяниях. Я всё понял, и тут же сказал.

– Вы как бы сама хотите видеть себя со стороны, чтобы избежать ошибок. Поэтому общаетесь с безликим и лживым, как же его? Лепницкий? Да! И всё же в нём больше души, чем вам могло показаться. А случилась его холодность от того, что вы и сами как зимнее окно холодны. Анна, вы стараетесь поражать взгляды захожих гостей и сохранять ясность ума, просчитывать шаги наперёд. Чего вам не удаётся, и что не плохо. Это значит лишь то, что вы не оракул, который видит будущее. Но в вас много лжи, не расплескайте её на по-прежнему чистых людей.

Анна хотела произнести на ухо ответ, и вдруг поняла, что слова в воздухе потеряют всякий смысл. Что они будут значить? Что нового услышит от меня тот, кто объяснил мою суть? Вздор? Всякий вздор! Вдруг, ни единого слова не вставало в предложение. И что же делать? Смотреть в глаза? Сегодня уже и так достаточно глупых улыбок. Вспомнить о немолодой Р., которая оступилась в дверях зала и закричала бранными словами. Так из напускного волнения я пожелала ей сегодня беречь платье и туфли. А так подняв голову ушла.

Немедля она поднесла губы к щеке и оставила благодарственный поцелуй В. С лёгкая улыбкой вежливой радости она сделала шаг назад. И поклонившись, не опуская глаз, слегка повернулась боком от него и быстро ушла.

Я думаю, она лгала и сейчас. В ней есть доля правды и жизни, ведь так же как и Лепницкому, ей кто-то, когда-то соврал и враньё это нарастало как снежный ком.

Тут же Лили подбежала ко мне с обеспокоенным видом.

– Не разговаривай с Кшесинской! Анну здесь не любят, впрочем, как и везде.

– Они нас слышали? – в недоумении спросил Владимир.

– Да, обманывать не имеет смысла, растерянный вид может выдать беспокойство. Куда она ушла? Больше не говори с ней.

И тут в конце зала раздался крик. Это Кшесинская уже успела пожаловаться директору театра и хозяину вечера господину М.М. Нервину. Невзирая на столь говорящую фамилию Михаил Михаилович довольно терпим к проступкам. Он подозвал к середине сцены молодого человека. Однако ж, не пустил Владимира и тот остался на приступке.

– Ну что, голубчик вы наш, чем удивить собираетесь?

– Поэзией, – без доли сомнения, не пошатнувшись произнёс Владимир.

Однако ж, по глазам был теперь уже заметен критический настрой Михаила Михайловича. Он оглядывал молодого человека с верху до низу, хоть ростом был и ниже него. И подозрительно щурил глаза и уже было сомневался в юном даровании. Интересно стало и мне, скажу тебе откровенно, мой дорогой читатель, кто ему также укорительно впервые посмотрел в глаза и окинул невежественным взглядом с головы до пят? С кого же началась трагедия и в его жизни? Ах, бедный, несчастный и недоверчивый человек. Его просто никто не поддержал, когда так нужно было. И могу предположить, что случилось это трагическое событие в столь юном возрасте, что он и сам не успел понять всю боль.

Лили подошла к краю невысокой сцены, затем присела и, охватив руками его плечи, прошептала на ухо Владимиру.

– Вы проиграли поединок. Но не проиграли бой. Боритесь!

– Но я не умею!

– Но ты же можешь! Слово – есть сила. А слово впечатанное в бумагу – Великая сила. Держи это голове и вперёд!

Лили отпустила плечи Владимира и мягко подтолкнула поэта вперёд так, чтобы сделав всего он один шаг, он не вступил в толпу.

И здесь же, на этом месте началась череда бесконечных строк, которые то и дело изливались с бумаги и пролетали над головами зрителей, и кружась обворожили, заколдовали их. Лишь изумлённые взгляды он изредка успевал ловить в увлечённом прочтении, которое Владимиру давал всё лучше и лучше.

"Обещание"

Я утоплю в горячем чае,

Прохладно-лживую тоску.

И ничего не обещаю:

Не утону, так пропаду.

За одним стихотворением тут же следовало второе, третье, четвёртое!

***

Позволь писать тебе стихи,

По часу в день, по вдохновению.

Под золотым пером тоски,