Дарья Ильченко – Влюблённый Дурак (Щенок) (страница 2)

– И ради кого же рвение? – ухмыльнулся врач, щуря глаз от любопытства.

– Ради поэзии, чего ещё! Вы знаете, я человек нового поколения и унижения не потерплю! Уж лучше дома, чем в больничной каюте!

– Вас портят, а вы и рады! Ведь ваши бумажки не спасут уши.

– А я глазами буду слушать!

– Влюблённый дурак, ну, отпускаю на твою совесть, иди, слушай.

Что ж, наш главный герой, весьма талантливый поэт, и пристрастный чувствами молодой человек, двадцати двух лет. Условно В., разрешается М., при том, позволительно лишь с его слова, поскольку наш герой гордостью обладал чуть выше иного другого. Спешил он по одной загадочной улице Петербурга, окружённой проспектами и спереди и сзади, не сосчитать., – Зачем столько проспектов? Куда по ним шагать? – рассуждал он бубня под нос, брови прямые нахмурив, надменным и беспечным грубя. Нахальный едкий образ, как наполненный тайнами дневник, что под кроватью без обложки, отпечатывался во взглядах прохожих. Суровый взгляд преследовал заведомо прилавки всех витрин, жадно узнавая, порывы каких перемен придут на сей раз.  И всё же одного он не знал, что в силу своего юного возраста он выглядел  ещё слегка непокладисто и угловато, а с мягкой кожи на щеках не сошёл ещё румянец. Взъерошенные волосы небрежно развивались по ветру и чуть большой костюм то и дело распахивался, а он и не замечал, мчал и мчал.

– Не утоните в Неве, Владимир! – раздался голос позади. Он устремился вперёд настолько смело, что чуть не прошёл важную для него встречу! Но не жалей его, он ведь услышал  и даже обернулся.

– Добрый вечер, Э. а я вас не увидел.

– Вам нужно быть повнимательней, мой дорогой Вава́, иначе, не услышит свет ваших поэтических картин сегодня. Да не будем же стоять, нужно быстрее бежать, время вот вот подходит к началу торжества!

Владимир слушал и молчал. Девушка подхватила его за руку и маленькими, но быстрыми шагами поскакала по вымытому тротуару. Э. было около двадцати девяти лет: глаза горят, речь торопливая, фигура стройная, такие как она заводят толпы друзей в любых местах и обществах. И откуда у них столько сил? Как таким по душе всё время быть навиду и дарить себя людям? Остаются ли у них мысли и чувства для себя?  Наш В. любил припрятать для себя. Что они делают, когда приходят домой? Неужели просто ужинают и ложатся спать, посмотрев чего-нибудь? А как же мысль, а как же смысл? Поверхностна ли она внутри так же, как и снаружи? – думал В. пробегая последний переулок перед заветным домом на Рубинштейна.

Вечером улица оживает совсем иной жизнью. Они подошли к дому номер, условно, два дробь…, кхм-кхм, где располагается квартира известной петербургской богемы. Э. и Владимир поднялись по широкой лестнице, отделанной дорогим мрамором. Сквозь большие окна подъезда лился мягкий свет люстр, подчёркивая изысканность истёртого временем и ногами интерьера.

На третьем этаже их ожидала высокая дверь из тёмного дерева. Они вошли в просторную квартиру, поражающую своим размахом и в том же время уютом. Высокие потолки, расписанные сценами античной мифологии, старинная мебель, антикварные зеркала – всё это создавало атмосферу аристократического лоска. Из кухни неслись ароматы блюд, приготовленных специально для вечера, а мелодичные звуки фортепиано сливались с голосами громкого столпотворения красивых людей, создавая всё же упорядоченную песню.

Хозяева принимали гостей в элегантных костюмах и дорогих украшениях. Гостей много, среди них известные поэты, художники, критики и представители высшего света Петербурга. Они свободно общаясь друг с другом выглядели ещё более уверенно и надменно чем прежде. Вероятно, каждый хотел распушить свой хвост блеснув разумом и речью.

– Я пойду к друзьям, как раз проверю готовы ли все к потрясению в вашем поэтическом лице. А ты, Вава́, знакомься, ищи приятелей, может кого-нибудь и найдёшь, – спешно, впрочем, как и всегда, сказала Э. подмигнув в конце, и подхватив теперь уже наполненный бокал, растворилась в толпе. Она называет меня то на Вы, то на Ты, будто и сама не знает кто я ей. Мелочь из кармана, которой она как чужестранка звенит или друг. В силу моего возраста или низкого статуса? – рассуждал наш В. пробираясь среди веселящихся людей в дорогих нарядах. О чувствовал себя чужаком в этом обществе, лишённым знакомств и какого-либо, даже самого незначительного влияния. Он бродил среди людей и ещё более ощущал отчуждённость. И оставаясь незамеченным, медленно бродил между комнатами. Квартира устроена таким образом, что кухня плавно переходит в общий зал, создавая огромное пространство, по которому от окон к двери гулял свежий воздух. Свет фонарных столбов проникал сквозь огромные трёхстворчатые окна, делая помещения ещё более воздушными и лёгкими. В просторной зале гости запросто перемещались и вели бы беседы, даже если вместо облегающих нарядов на дамах был кринолин и пышная юбка сверху. Но теперь именно эта комната ожидала его стихов, ярко-жёлтая залитая светом ламп в абажурах, которые освещали стены с колоннами. Однако пока никто не понимал, насколько необычным окажется этот вечер. В центре главной комнаты стоял небольшой помост, подготовленный для чтения стихов. Именно там ждали гости услышать голос поэта.

Пройдясь по комнатам наш Владимир, наконец увидел Э., однако, не одну. Около стола, уставленного закусками и бокалами, она тепло обнимая, бросала радостный приветственный возглас одной красивой паре. А затем завела разговор с нарядным мужчиной и не менее нарядной молодой девушкой. Среднего роста, стройная, облачённая в платье бледно-зелёного оттенка, которое подчёркивало нежность черт лица и глубину взгляда… О, взгляд! Глаза! Тёмно-карие, почти чёрные глаза вдруг случайно обернулись на Владимира. Открытая улыбка всё также не сходила с её лица, словно она никого не увидела, а просто смотрела вдаль комнаты, позволив глазам отдохнуть. Она привлекала внимание многих мужчин, собравшихся вокруг неё. Держа наполовину пустой бокал, девушка увлечённо беседовала с молодым человеком, стоящим рядом. И только В. обеспокоился о мысли подойти ближе… Как вдруг Э. перехватывая инициативу, подскочила к нему с наполненным бокалом и схватила поэта под руку, увлекая на импровизированную сцену, расположенную в центре зала.

– Читай, Володя, читай громко и уверенно, как богатырь перед битвой! – воскликнула она так выразительно, что каждый гость невольно обернулся на голос. Попытав удачу и обернувшись он увидел ту самую кареглазую девушку, которая смеясь и подхватив за руку друга, шла за ними всего в паре шагов. Владимир заметил, как сердце замерло ровно на мгновение, а потом забилось сильнее прежнего. Удивительно, но именно тогда родилась строки, которые ещё предстояло записать на бумаге:

«Таких прекрасных губ и рук на свете не сыскать,

А даже если б и нашёл, не стал бы целовать!»

Однако насладиться столь вдохновляющим моментом оказалось невозможно. Хозяйка вечера, уважаемая и юркая Э. потянула его обратно на импровизированную сцену, вынуждая начать чтение стихов, вновь отвлекая от того, что захватывало дух и заставляло забыть обо всём на свете.

Остановившись напротив публики, Владимир самым острым образом ощутил неуверенность в собственных мыслях, понимая, что зрители сомневаются в таланте его натуры. Тем не менее, преодолев внутренние страхи и сжав их в кулак, он представил молодое дарование, демонстрируя свою поэзию. И вот из его уст пронзительно и ярко, словно молния в небо пролилось первое стихотворение:

"Поэты – мгновения"

(Зачернован навека)

Каждый вечер пишут книги:

Неги, горести, обиды.

В окнах яркие отливы,

Лампы блещут до утра.

Их труды оценят тихо,

Их труды оценят дико:

Что не труд – то перьями лихо,

Первый лист черновика,

Зачернован навека!

И что же можно было сказать о нём, мой дорогой читатель? Успех! Мгновенный и небывалый успех! Первое стихотворение звучит искренне и эмоционально, вызывая бурные аплодисменты аудитории. Воодушевленный успехом, Владимир продолжил чтение, завоёвывая симпатии присутствующих гостей своими стихами. Молодого человека необычайно вдохновляла одобрительная реакция слушателей, что уверенность в собственных сила росла час от часу. И вдруг глаза!

Владимир стоял посреди шумной толпы, погружённый в собственные ощущения. Казалось, весь мир вокруг сузил своё пространство до единственного лица – её лица. Среди десятков голосов и взглядов он чувствовал лишь прикосновение взгляда тех карих глаз, которые смотрели на него мягко и внимательно, словно что-то разглядывая или ища. Его руки всё ещё слегка дрожали, пока он держал тетрадь с новыми стихами.  Каждый раз, поднимая голову, он ловил тот самый взгляд, обращённый только к нему одному. Этот невидимый луч тепла заставлял сердце учащённо биться. Уже давно никто не смотрел на него так пристально, заинтересованно, словно чувствуя каждое слово и каждую мысль. И вот она услышала следующий весьма юркий и понятный стих:

***

Когда закончу пьесу,

Я буду сыт и рад.

Сегодня ж день и ночь,

Узник я и раб.

(Всем творцам посвящается)

После второго произведения аудитория вновь взрывается аплодисментами, признавая талант поэта. И теперь уже не слыша пылких речей, он вновь искал одобрительный кивок девушки в зелёном платье. Она наверняка понимает меня! – думал он в этот момент, – Общаясь с писателями, поэтами, композиторами и художниками нельзя не знать всю мучительность создания, а потом и коммерции сотворённого. Нет, она меня понимает!