Дарья Иголка – Неизвестные (страница 12)

Внезапно проснувшись, она увидела возле своей кровати её… Леда просто стояла и смотрела на нее в упор своими наполненными ужасом глазами и с этим жутко открытым ртом.

Инга хотела вскочить, хотела заорать, но не могла пошевелиться. Когда Леда стала наклоняться к ней, Инге показалось, что еще немного и она прислониться к ее рту и высосет из нее всю жизнь. Но тут на кровать запрыгнул Дарвин. И бах, все исчезло, как будто ничего и не было.

Инга выскочила из постели, напугав кота, и забилась в угол. Пульс зашкаливал, голова кружилась, сердце, казалось, взорвется в груди.

Уснуть в ту ночь Инга больше не смогла. До самого утра она сидела в телефоне, искала ответы в интернете.

Объяснение произошедшему она нашла быстро. Сонный паралич. Когда сон кажется реальным, но не можешь ни пошевелиться, ни сделать нормальный вздох, и кажется, что еще немного и умрешь.

«Панические атаки, сонный паралич! Шикарно, вашу мать! Что дальше? Биполярка, психоз, шизофрения? Что? Или все это уже у меня есть?»

Инга все-таки попыталась мыслить рационально, как здоровый человек. Может это просто такая реакция на стресс, на потерю, на потрясение? Что ей сказала тогда школьная психолог, Надежда как её там с необычными разноцветными глазами? «Мозг реагирует по-разному». А мозг Инги все-таки был нездоровым, она была в этом уверенна. Поэтому он и выдал ей эту галлюцинацию. Не призрак же это был?

Инга поискала странички Леды в соцсетях. В VK мало фотографий и активности. На аватарке какой-то магический знак, напоминающий сплетение змей. Значит, Леда увлекалась магией? Это уже было что-то.

Было в VK и фото, подписанное «С мамой». Женщина на нем явно увлекалась колдовским и магическим не меньше дочери, судя по амулетам на шее, длинным черным ногтям и кольцам на всех десяти пальцах.

В Телеграмме и Тик Токе ничего. Инстаграм Инга удалила еще в двадцать втором году.

Посмотрела она еще раз и на карточки, которые прислал Герман в чате, куда добавил ее и братьев Турбиных. На фото они были изображены рубашкой вверх. Инга понимала, что та, с именами, которая теперь хранилась у нее, из того же набора. Что это за набор? И к чему этот список имен? Очень напоминало какие-то ритуальные штуки. Или из-за доклада про оккультизм Инга во всем видит скрытые магические смыслы? Но все-таки, судя по соцсетям Леды, чем-то магическим она увлекалась.

Но больше всего Ингу интересовало другое. Что Леда писала Герману на этих карточках? Какую-то романтическую чушь? Кто-то из учителей тогда сказал, что Герман и Леда встречались. Поэтому напротив его имени стоял грустный смайлик? Хотя сам он убитым горем не выглядел. Но почему же Инге было так плохо от всего этого? Почему она жалела, что три оставшихся учебных дня в школе объявили выходными из-за произошедшей трагедии, и она больше не видела Германа?

Инга не понимала всей этой романтической ерунды, думала, что это величайшая глупость на земле, она считала себя выше всего этого. Но тут появляется какой-то Герман, такой высокий, с широкими плечами, глазами такими красивыми, и голосом таким… Каким? Мужским. Он весь был какой-то мужской. Ни на одного парня Инга еще не смотрела так. Как на мужчину. Так, как смотрит женщина.

Что это такое, черт возьми? Только этого ей не хватало!

***

Когда перед глазами снова появился образ Леды, то Ингу сразу же пробил холодный пот, дыхание сперло, в руках появились иголки. После того ночного происшествия Инга ее больше не видела, но теперь мёртвая Леда стояла за одним из высоких надгробий неподалеку, в той же белой рубашке и плиссированной юбке. Только выражение её лица стало другим. Никакого испуга, одна злость.

Инга зажмурилась.

«Приступ, чтоб его! Только не сейчас, только не здесь… Это просто воображение, мое больное воображение. Господи… Молиться что ли начать? Это уже слишком! Отвлечься, надо отвлечься. Зацепиться за что-то реальное».

Инга сразу нашла, на ком сфокусироваться, стоило ей открыть глаза.

Если бы она не знала, что смотрит на мать и дочь, то подумала бы, что перед ней сестры. У обеих длинные рыжие волосы, у Яны яркие и явно крашенные, у Искры светлее, и точно естественного цвета. Инга хорошо помнила этот необычный оттенок рыжих волос своей двоюродной сестры.

Мать и дочь были очень похожи. Одинаково бледная кожа, большие кукольные глаза, невысокий рост, тонкая талия, большая грудь.

Яна и Искра были одеты в платья одинакового фасона, напоминающие те, что носили веке так в восемнадцатом-девятнадцатом. Квадратный глубокий вырез, стягивающий туловище и приподнимающий грудь корсет. Прозрачная черная ткань немного скрывала открытое декольте. На горле эта ткань, похожая на капрон, превращалась в аккуратный, и, казалось, колючий воротничёк. Современность пышным юбкам, из-под которых виднелось белое кружево, придавала длина значительно выше колена. Яна мечтала стать дизайнером, и кажется после развода с Егором у нее это получилось.

Цвета платьев отличались. У матери темно-синее, у дочери темно-зеленое. Они не стали одевать траурный черный. Даже накинутые сверху пальто были под цвет платьев. Были ли они в трауре вообще?

Детально разглядывая наряды и описывая их в своей голове, Инга почувствовала, что дыхание стало ровнее, иголки в руках пропали. Она бросила взгляд в сторону надгробия, где видела Леду. Никого. Облегчение. Но какое-то половинчатое.

Что это было? У нее реально глюки после пережитого стресса?

Надо возвращаться в реальность, в нормальность, если это вообще возможно, «заземляться». Еще один термин из ночных исследований в интернете. Инга успокаивала себя, стоя на кладбище, проводя пальцами по рельефу написанных букв на шершавой карточке, которую держала в кармане куртки.

С уже более или менее ровным дыханием она переместила взгляд с ярких рыжих пятен на тонкую серую линию. Новая жена, нет, стоп, уже вдова Егора, стояла к гробу ближе всех. Блеклая, высохшая, постаревшая. Люба и раньше не блистала красотой, а в день похорон мужа была страшна, как сама смерть. Особенно с этими царапинами от битого стекла по всему лицу.

Когда Егор ушел от красивой и яркой Яны, многие в его окружении не могли этого понять. Люба была женщиной с неприметной внешностью, молчаливой и закрытой. «Что ты в ней нашел? Что в ней такого?» Инга своими ушами слышала эти взрослые разговоры.

Гроб стали опускать в могилу. Инга тут же посмотрела на стоявшую рядом мать. Бледная тень, призрак, дымка, пар… Можно было придумать еще немало эпитетов, описывающих что-то ускользающее и исчезающее в небытие. Такой была ее мать.

Это было подобие жизни, но не жизнь. Инга все чаще думала, что такое существование не имеет смысла, уж лучше умереть. Она подсознательно ждала этого и не раз представляла, как ей звонит Егор и сообщает, что мамы больше нет. Но все случилось ровным счетом наоборот.

Кира зашагала к могиле брата. Черное старое пальто висело на ней, как на вешалке. Из высоких ботинок торчали тонкие ноги в черных джинсах. И эти ноги странно двигались, словно в них была проволока, которая где-то погнулась, и теперь все движения выглядели поломанными. Инга знала, что так мама ходит, когда пьет слишком много своих лекарств. Тогда она превращается в зомби. Ничего удивительного в том, что и в день похорон, Кира перебрала с таблетками и каплями. Хотя Ингу удивляло, что мать не плачет. С того самого дня, как погиб Егор, она не плакала. Может выплакала все еще в больнице, и слезы кончились?

Инга засомневалась в реальности происходящего, увидев на лице матери улыбку, когда та бросила в могилу брата две белых гвоздики.

«Улыбаешься? Ты серьезно, мам? Только не устрой здесь какое-нибудь представление. Это уже слишком! Я это не осилю, честное слово».

От вида матери, этой ее улыбки Инге снова стало плохо. Все начало плыть перед глазами. Она двигалась по инерции: бросила свои две гвоздики в могилу Егора и пошла дальше, как и все. Инга ненадолго обернулась, увидела как принялись за дело могильщики, услышала, как на крышку гроба ее дяди с чавкающим звуком падают комья влажной и холодной земли, и к дурноте добавилась злость.

«Это несправедливо, вашу мать! Несправедливо!»

Все куда-то шли, потом зачем-то остановились. Моросящий весь день дождь стал усиливаться, как и ветер. Все стало промозгло и мерзко.

«Пофиг. Буду молиться. Не знаю, что еще делать. Господи, или кто там, если меня кто-то слышит, пожалуйста, пусть это все поскорее закончится. Я сейчас умру на глазах у всех этих людей».

Инга молилась, пока стояла в толпе, молилась, когда все стали залезать в автобус, который должен был отвезти их в кафе на поминки, и она молилась, чтобы кафе куда-нибудь исчезло, чтобы его смыло дождем или еще что, лишь бы поскорее оказаться дома.

Инга перестала мысленно разговаривать с кем-то там только когда уселась на ближайшее сидение в автобусе. Кто-то тут же сел рядом, и это была не мама. Но хорошо хоть не призрак или глюк.

– Ну что ж… Привет, сестренка, – сказала Искра.

***

Голос Искры был высоким, похожим на детский.

– Привет, – ответила Инга сестре.

Она сразу же отвлеклась от мыслей о своих приступах, диагнозах, галлюцинациях. Надо было сосредоточиться, пребывать в реальности, не выглядеть психом в глазах сестры, с которой, к слову, последний раз они виделись одиннадцать лет назад, и тоже на похоронах. Тогда хоронили отца Инги, который, и снова к слову, тоже погиб в аварии. Но тогда же рядом с большим гробом, в котором лежало тело взрослого мужчины, стоял и совсем крохотный. В нем лежало тельце новорожденной девочки. Инга помнила, как родители разговаривали в машине, решая, как назовут дочь. Мама хотела дать ей имя Изольда, папе нравилось имя Алиса. Они только-только забрали маму и малыша из роддома, проехали всего ничего, когда внезапно все заскрежетало, засвистело, загорелось и стало очень больно. На могиле девочки в итоге написали то имя, которое хотел ей дать отец.