Дарья Гущина – Сундучок мертвеца (страница 7)

– Горюша, открой на первом этаже окна, – попросила я. – Везде. Пусть провертится, а то паутиной воняет... Кстати, а везде воняет или только в коридоре? Везде, кроме библиотечных комнат? Наверху тоже? Нет, потайные коридоры изучим позже. Мне ещё надо вспомнить, где они находятся и как снимать с них защиту. Их же от нас, детей, наговорами запирали. Да, и двери в ванные комнаты и кладовки тоже открой. А как закончишь с тайниками, дай знать.

Древнее чудо смотрителей храмов – связывать души для общения даже на больших расстояниях. Правда, говорил Горюша картинками и писком, но за десять лет бок о бок я и его писк научилась понимать.

Змей кивнул и исчез, а я сунула руки в карманы и побрела по саду.

Познакомиться с соседом хотелось до смерти, я даже поймала себя на том, что, проходя вдоль ограды, ищу поводы – попроще и поестественней. Послучайнее. Но смотрители такое чуют. Неважно, чему они служат – Бытию или Небытию, – в чужих душах копаются с одинаковой сноровкой. Нет, пусть сведёт случай. Нельзя начинать знакомство со лжи. И правду выкладывать с порога не дело. Меня о чём попросили? Заприятельствовать.

Значит, случай.

Обойдя пару раз вокруг дома и взбодрившись (отдельно – видом запущенного сада, укрытого толстым слоем коричнево-рыжей листвы), я вернулась на веранду. С удивлением отметила, что роза по-прежнему не захватывала окна, разворошила в очаге огоньки и сунула за щёку последние две конфеты. Села за стол, вытянула из сумки пару листов бумаги и грифель.

Ну, силд Шутнар, ищите.

Едва исчезло письмо, прилетел Горюшка. С радостным писком обвил моё предплечье и ткнулся острой мордочкой в ладонь: я, мол, всё сделал, гладь меня, я же хороший!

– Ты лучше всех, – заверила я, почесав змея кончиками пальцев между плавниками.

Когда-нибудь я подберу ключи ко всем сковывающим наговорам и помогу тебе стать собой – настоящим. Огромным, морским, гордым и бесстрашным. Обязательно. Пока я подобрала ключи лишь к десяти из тридцати семи «запретов», а для остального не хватало обычного – времени. Ну и заодно опыта и мозгов.

Змей запульсировал от удовольствия и тихо закурлыкал.

– Ну, пошли смотреть на твои находки, – я убрала в сумку писчие принадлежности и встала.

А перед уходом заперла веранду – на защёлки и наговорами. Не дело это – дом нараспашку. Провожу ищейца – и защиту восстановлю повсюду: и на калитке, и на доме.

В коридорах похолодало, зато противный паутинный запах почти выветрился. Я наговорами закрыла все окна и вытянула из подсобки огоньки.

– Горюш, ты шустрый, разгоняй их по комнатам, – и строго напомнила: – Но не есть. Ни одного больше, я замечу.

Змей фыркнул и сияющей синей звездой помчался по коридорам, расчерчивая воздух мерцающими полосами. Длинная вереница огоньков протянулась за ним, стремительно редея, – Горюша добросовестно залетал в каждую комнату, даже в кладовку. А я шла следом, вела рукой по стене и шептала утепляющие наговоры. Не то возле кристалла ночевать придётся.

Или всё-таки в гостях? У соседа? Повод, да. Конец осени, предзимний холод, заброшенный дом... Ладно, мне до жути любопытно. И очень нужно. Сложный случай – это всегда изобретение и почти всегда редкие материалы, и во мне всё кипело в предвкушении интереснейшей работы. Всего-то три изобретения надо. Ну ни о чём же.

С одной поправкой: изобретения должны быть либо полезными большинству людей, либо жизненно важными. Не то хоть заизобретайся, так и просидишь всю жизнь в подмастерьях. Или плати деньги. Много. Очень. Бесплатно ремеслу учат только у своих родичей или по доброте душевной. И то – перспективных, но всё равно детей.

«Много» у меня не было. «Очень» – тем более. Как и родичей. А искать душевную доброту в расчётливых ремесленниках, которым даром не нужны умные соперники, глупо.

Возьмём другим.

А в смотрительство – нет, ни ногой. Служить же придётся – минимум пять лет. А я пропитана Небытием с рождения. Даже эти пять лет могут стоить мне разума. Спасибо, обойдусь.

Я заглянула в спальный коридор, оставила на стенах прогревающие наговоры и отправилась в кухонный. Вслушивалась в свои шаги, в писк Горюши – и меня накрывало запоздалым и лютым ощущением пустоты.

Дом не просто вымер – он умер. Погиб от одиночества, когда его все бросили. Здесь же всегда жило так много людей... Семьи, которым родители давали кров, знания и работу; дети, которых забирали из приютов или с улиц – и которым тоже давали кров, знания, а после работу; бесконечные родительские друзья, надолго оседающие у нас целыми семьями... В мастерских всех этажей кипела работа, в библиотеках учились старшие дети, по коридорам и саду носилась малышня... Две-три пустующие спальни – редкость, даже комнаты кухонных коридоров служили гостевыми спальнями. И дом жил – вмешивался в рабочие разговоры взрослых, смеялся вместе с детьми, убаюкивал самых маленьких...

Часть обитателей разбежалась, когда узнала о безумии мамы, – и правильно, в общем-то, сделала: до «ловца» мама была опасна. Она впадала в ярость и рвалась карать «нечестивцев». Единственный человек, которому мама не могла навредить, – это я, кровная родственница. Естественно, нам пришлось уехать. Одно убийство «нечестивца» – и всё, маму отправили бы на казнь как особо опасную чудесницу. Но я верила, что смогу ей помочь, – и я смогла. А остальные наши постояльцы разбежались, видимо, из-за отца и его странных разорительных проектов. Или по иным причинам.

Сейчас дом напоминал древнее, давно сметённое бурей дерево – огромный ссохшийся остов зиял пустыми дуплами, отовсюду сыпались грязь и труха, и ни одной живой души поблизости... Удастся ли вдохнуть в него жизнь? Не знаю. Для начала дом нужно отбить у Управы.

Проходя по коридорам, я изучала все комнаты и везде встречала до слёз знакомую обстановку – каждая вещь на своём месте. В какие бы долги отец ни влез, он ничего не тронул – ни одного стула. И даже три дальние кухни по-прежнему оставались переоборудованными под спальни – как тогда, когда мама ещё служила в храме, а дом гудел от нашего многоголосья.

Ношт, разревелась всё-таки, хотя казалось, меня уже давно ничем не пронять... И так жалко... Маму, дом, разом лишившихся крова и дела работников, деток... Только себя мне никогда не было жаль. Я бы снова сделала тот же выбор – и снова выбрала бы спасти близкого человека.

На кухню я шла, сердито шмыгая носом. Заглянула в уже заполненную огоньками и жутко грязную обеденную, хмуро посмотрела на длинный стол в центре и несколько небольших круглых столиков по углам, снова едва не пустила слезу и быстро попятилась, закрыла проём шторой. Горюша сложил свои находки на кухне – в ближней к основному коридору комнате, где только готовили и перекусывали, – вот туда и идём.

Змей уже ждал меня в кухонном дверном проёме, возбуждённо шелестя плавниками. Я наложила на стены быстрые утепляющие наговоры, шагнула на кухню и замерла. Длинный и узкий разделочный стол, стоящий посреди кухни, от края до края заполняли сундуки, мешочки, папки и свёртки. И едва умещались, сложенные горками. Высокими.

Вот это да...

– Горюш... – я запнулась. Отец всегда был заначливым, но чтобы настолько... – Где твоя доля добычи?

Питомец с писком нырнул в мешки. Отчётливо зазвенело, и змей вынырнул с золотой монетой в пасти. И состроил глазки: ну можно, можно?.. А раз я всегда отдавала ему самое насыщенное силой...

– Бери, – разрешила я севшим голосом, понимая, что монета там не одна. Золотая – не одна. – Сколько лет этому тайнику?

Горюшка заглотил монету, сыто икнул и закружился. Синие полосы сложились в цифру – двенадцать.

Двенадцать. И снова я чего-то не понимаю. Двенадцать лет в тайнике ждало своего часа золото. Отец утопал в долгах – и не тронул тайник? Но он всегда именно на такие случаи и создавал тайники. Любил спускать большие суммы, а потом страдал, что ему то на опыт не хватает, то очередной ремесленник уходит из дела, всё распродаёт, а денег нет. И тогда мама придумала тайники: прячь часть сразу, как заработаешь, и забывай до поры до времени. И отец прятал, чтобы после вложить деньги в нужное дело.

Если он погряз в таких жутких долгах, как все рассказывали, почему уцелело золото двенадцатилетней давности? Или мне не то рассказывали, или... большие долги – просто слухи.

Я успела перебрать с десяток сундучков-мешочков и убедилась: денег хватало. Даже с тем, что я нашла сейчас, можно год не работать и изобретать. Год – в дорогом Сером городе.

Год!

Не хранил же отец деньги для меня. Это глупо. Если бы хотел завещать – завещал бы. Просто – через Управу. Или через храм Небытия как последнее место работы. Или схоронил бы всё добро в одном домашнем тайнике – зная, что я найду необходимое. А деньги, как обычно, распределялись по десяткам тайников в обычном же отцовском порядке: сколько надо отложить от заработка – столько он и откладывал. И забывал о нём, создавая для следующей заначки другой тайник.

Предупредительно звякнул колокольчик, а спустя минуту скрипнула входная дверь. Горюшка с писком рванул встречать гостя, а я утрамбовала все найденные деньги в один сундучок. Решимость не брать от отца ни медяка слегка пошатнулась. Год на изобретения... Если я не буду отвлекаться на мелочи и думать, как заработать на кусок хлеба, то мне хватит.