Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 9)

Стеша сует мне болт:

— Кудрявый велел: неси, мол, Даше, пусть брату скажет. Нашли у моста, что к лесу ведет. Кто-то нес, да обронил.

— Что сам не принес? Тебя погнал?

— А он говорит, коли пойду, шуму наделаю, безобразие такое, молотилку мощностью в тысячу пятьсот пудов уберечь не могут. Я ему: от домашнего вора не убережешься, а он: половину людей у них выгнать надо, шуму делать не охота, вот ты и иди. Я и пришла. Еще он велел сказать: у вас трактористы есть, что горючее на поле сливают. А теперь пойду, — некогда. Нашу бригаду совсем задергали. И торопят, и торопят. И свое поле убери, и чужое, потому что рабочих рук не хватает, многие на работу не выходят, а время не терпит.

Как-то вечером завернул к нам отец Тони Логиновой. Работал он на пасеке, там и ночевал, в своей небольшой избушке. Был он человеком тихим, очень работящим в совхозе его уважали. У нас он никогда не бывал, а тут пришел. Снял шапку с головы, мнет ее в руках, у порога стоит, пройти стесняется.

Степан только что пришел с работы и сидел за столом, ел.

Мать и Логинову кашу поставила, но он есть отказался, на нас с матерью глазами Степану показывает: мол, можно при них рассказывать?

— Выкладывай, — говорит брат, — они у меня ничего не слышат, ничего не видят.

И Логинов поведал, что несколько раз видел Костина Кривого у разбитых и брошенных старых амбаров. Он встречался с мужиками. Логинов выведал у мужиков, зачем приходил Кривой. Оказывается, он сманивал их на поденную работу в какое-то другое место, обещал — заплатят хорошо. Несколько человек уже уехало куда-то, прошли мимо его избушки, — вот почему их не докличат на работу. Есть и такие, что только на день отлучаются, а спать домой приходят.

— Костин Кривой совхоз ненавидит, развалить все у нас хочет. Знаю я. И дружки у него здесь есть, — говорит Логинов. — Осечкин, к примеру. Он сын кулака, я точно знаю. Третьего дни несколько четвертей водки привез. Всю ночь пьянствовали в старом амбаре. Человек поди пятнадцать. На следующий день спали — я в щелочку подглядел. Никто на работу не вышел из них. А мужики все здоровые. Давеча хотел тебе сказать, да, по правде сказать, побоялся. Выследят — не помилуют, а я все больше один на пасеке-то. Вот вечерком, на безлюдье и пришел к тебе, сказал. А ты молчи обо мне.

С этим и ушел Логинов.

Степан не велел нам никому об этом говорить, а сам пошел к Лебединскому.

Он выделил Степану в подмогу несколько комсомольцев. И те проследили: в старом амбаре систематически шла пьянка, водку приносил Костин Кривой, продавал подешевле. Как потом выяснилось, воровал ее в Рыбном.

Получил Степан задание: арестовать Костина. Узнала про это одна Вера, но она так волновалась за мужа, что не вытерпела и поделилась об этом с матерью, ну, а мать — со мной. И теперь частенько, когда задерживался Степан, мы втроем, скрывая друг от друга, не спали ночами, лежали в темноте и тревожно ждали брата.

А Степан караулил у амбаров и на тропинке, что уходила в лес. Ночь была темной, бушевала непогода. Резкий ветер стучал в окно, пугал. Мы не спали. Лежали в темноте, притворялись, что спим, а у самих сердце надрывалось от страха, ждали Степана.

Первая не вытерпела Вера:

— Мамаша, спите?

— Засыпаю.

— Что-то ветер больно бушует.

— Непогода. Пора уж.

— Степы-то нет. Сердце подсказывает — быть беде.

Мать сердито:

— Не каркай. Спи. Степан сильный, себя провести не даст…

В это время громко хлопнула дверь. Наверно, входная.

Мы с тревогой прислушиваемся. Вот послышались медленные, тяжелые шаги… В притолоку тихонько постучали. Вера в одну секунду оказалась у двери, шепотом спрашивает:

— Кто?

— Я, Степан, открой.

Степан вошел не торопясь, тяжело ступая, и сразу сел на лавку. Мать засветила керосиновую лампу. Смотрим — у Степана голова забинтована. Вера охнула, стала бледная как мел, и медленно сползла на лавку, я за водой побежала, мать — к Степе.

— Что, сынок, с тобой? Жив ли?

— Жив, раз пришел, — отвечает Степан и Верку обнимает. — Чего испугалась? Костина взял. В район свез. А это… так… Не давался. А я стрелять не хотел. Да дружки еще… И Осечкина сдал, гад, дрался хуже Костина. Теперь спать. Устал. Голова трещит. А это в районе перебинтовали… Осечкин молотилку раздел, признался. Все с нее в воду побросал. Вот теперь и ремонтируй.

Подходил праздник — 16-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Нашу дружную пятерку — Тоню Логинову, Марусю Муравьеву, Нюру Бычкову, Марусю Горшкову и меня вызвали в Красный уголок помочь оформить клуб и библиотеку.

Из предложенных нам лозунгов я тут же выбрала себе о политотделе: «Привет работникам политотделов МТС и совхозов — большевистским организаторам новой социалистической деревни!»

Писала я крупными, печатными буквами, над каждой буквой сидела долго, выводила аккуратно, старалась написать как можно лучше. Подружки очень придирчиво смотрели, как я вырисовываю каждую буковку.

Любе поручили выпуск праздничной стенной газеты. Пишущей машинки не было, поэтому всю газету надо было написать от руки. За это взялась Маруся Муравьева, потому что у нее был ровный и красивый почерк и писала она без ошибок.

Тут же сидел Петя Жучков — секретарь комсомольской ячейки, или, как он тогда назывался — заместитель начальника политотдела по комсомольской работе.

Петя Жучков — парень очень серьезный. Он сам, на свои личные деньги, выписывал областную газету. Всегда прочитывал ее всю. Передовицы аккуратно вырезал и подшивал в особую папочку. В них подчеркивал места, которые казались ему особо важными. Папочку обычно носил с собой, и если ему нужно было авторитетное подтверждение его слов, он находил нужную передовицу и подчеркнутое место, читал его нам — и с ним уже никто не спорил. Авторитет газеты, да еще передовицы, казался Пете непререкаемым, и это представление Жучкова передалось и нам.

Петя был интересным парнем: среднего роста, атлетического сложения, плотный, статный. Черные густые волосы красиво вились, одна прядь упрямо лежала на его чистом высоком лбу. Прямой нос, красивые жесткие губы делали его лицо серьезным и каким-то недоступным.

Девушки робели перед Петей, считали его очень умным, образованным, хорошо разбирающимся в политических вопросах.

Маруся Муравьева сидела от нас поодаль и переписывала статьи в стенную газету. Лицо ее было особенно надменным и строгим. Ей очень нравился Петя. Но это была ее величайшая тайна. Она рассказала о своем чувстве мне, Тоне и Стешке, заранее взяв с нас клятву, что мы никому не выдадим ее.

4 ноября у нас был политдень, посвященный годовщине Октября. На общесовхозном собрании в числе передовых людей была названа и я. 6 ноября в клубе состоялось торжественное заседание.

Глебов сделал доклад «Международное и внутреннее положение СССР». Говорил он просто, понятно, интересно, мы все долго аплодировали ему. А после его доклада премировали лучших ударников совхоза.

Среди них была и Матрена. Ей преподнесли хороший шерстяной отрез, который был годен на мужской костюм. Прижала Матрена к груди отрез и не знает, что ей делать, а Глебов к столу президиума ее подозвал (Александр Сергеевич в президиуме сидел), что-то ей тихо говорил, ласково и лукаво улыбался и дал какой-то сверток, крепко завернутый в газету.

В свертке, как мы потом узнали, оказались новые мужские ботинки, — были они небольшого размера, и мы поняли, что Глебов подарил ей свою обнову. Зато теперь у Матрены было приданое.

Новость о том, что у Матрены появилось завидное приданое, — хороший полный отрез на мужской костюм и мужские новые ботинки, — быстро облетела соседние деревни. Появились женихи. И Матрена стала невестой.

С этого праздника большие перемены произошли в моей жизни. Вызвал меня Лебединский, ласково расспросил, как мы живем, потом сказал:

— Думаем тебя поставить бригадиром полеводческой бригады. Дадим тридцать семь женщин. Чтоб с участка на участок ездить, выделим хорошую верховую лошадь. Согласна?

— Меня? Бригадиром?

— Тебя, — твердо сказал Лебединский. — Ты грамотная, в шестом классе учишься, у нас таких грамотных людей очень мало, потом ты передовая рабочая, со звеном управляешься хорошо, теперь бригада будет. Сколько тебе лет-то?

— Скоро пятнадцать, в декабре.

— Ну раз пятнадцать, значит, большая, — рассмеялся Владимир Александрович, — в гражданскую войну в пятнадцать лет уже с беляками воевали, с красной кавалерией ходили. А ты бригадиром будешь. Договорились?

Я молчала.

— Чего молчишь? Робеешь?

— Робею.

— А вот Глебов говорил, что согласие дашь, да еще лучшим бригадиром будешь, верит он в тебя.

Как сказал Лебединский про Глебова, так на сердце тепло сразу стало, хорошо. Ну, думаю, мнение Глебова оправдаю, лицом в грязь не ударю. И говорю Лебединскому:

— Возьму бригаду.

— Вот и хорошо. А мы тебе комнату дадим. Знаем — тесно вам с братом-то жить. Как отремонтируют в старом общежитии, так и получишь.

И действительно, через два месяца мы получили отдельную комнату в отремонтированном общежитии.

Дали мне бригаду — 37 человек. Посоветовалась я с Глебовым и попросила руководство, чтобы мне разрешили сменить одного звеньевого, на его место решила я поставить Матрену. Мне разрешили. Вечером пошла я к Матрене предложить работать звеньевой. Была она очень работящей, честной, прямой, никогда не врала, да и врать не умела. Я была уверена, что работу в звене она поставит хорошо.