Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 10)

Прихожу к ней, смотрю и не узнаю Матрену.

Волосы гладкие, густо намазанные маслом, в голове какая-то старая обломанная гребенка, кофта новая, но видно, что чужая, так обтягивала ее, что невозможно было шевелиться.

Вся семья была в сборе, сидела вокруг большого неуклюжего стола, а на лавке парень примеривал новые ботинки, подаренные Глебовым Матрене.

На столе, на чистой тряпке, лежал шерстяной отрез, видно, что его только что тщательно осматривали.

Ботинки были парню малы. Он изо всех сил натягивал обнову на свои здоровенные ноги, красный стал, как вареный рак, но ботинки надеть не смог.

Затем поняв, что все его попытки тщетны, он обул свои старые лапти и вновь стал осматривать, ощупывать отрез.

Все с напряжением ждали, что же скажет жених. Наконец, парень заговорил:

— Оно-то так, материал хороший, но ботинки жалко. Кому их-то?

— Продать можно, — нерешительно сказала Матрена.

— Продать? Ишь ты! А потом ищи-свищи новые. Нет, так не пойдет. Если только братухе моему, но тоже не резон, женюсь-то я.

Про Матрену — ни слова.

Когда жених ушел, сказав, что раз уж ботинки не влезли, значит, не судьба ему Матрену брать, невеста чуть не заплакала, да и вся семья была расстроена.

Я обняла Матрену, шепчу ей на ухо:

— Вспомни, что Глебов-то говорил. Без любви замуж не выходи, а он только о ботинках да об отрезе, на тебя даже и не смотрел.

Матрена расплакалась, ее большие толстые губы сразу распухли, маленькие глаза совсем превратились в щелочки, от глубоких вздохов на кофточке с треском отскочили две пуговицы. Мать пожалела дочку, подсела к нам, начала мне рассказывать:

— Много к нам ходят, да все попусту: ботинки дюже малы, у всех ножищи-то большие, здоровущие. А без ботинок брать не хотят. Она, понятно, расстраивается, в девках засиделась.

Я сказала, с чем пришла к ним, и у всех поднялось настроение.

— Звеньевая — это должность уважительная, — откликнулся отчим Матрены. — Тоже женихам скажем, приплюсуют.

Жених нашелся в Срезневском колхозе. Был он невысокого роста, намного ниже Матрены, тщедушный, на работе вялый. Ботинки ему оказались впору, материал понравился, а на невесту, как и прежние, он даже не посмотрел. Как снял лапти, да одел ботинки, взгляд от них оторвать не мог, все любовался ими, не до невесты ему было. Счастливая же Матрена не спускала глаз с жениха.

А тот решил пройтись в новой обувке на воле. Вместе с женихом вышла вся семья во двор, счастливец идет и только на ноги смотрит, еще минута и в лужу бы угодил, но Матрена в один миг к нему, подхватила своего жениха и осторожненько перенесла его через грязную лужу.

Тут парень наконец-то оглянулся на свою невесту, улыбнулся довольный, хмыкнул:

— А ты ничего, сильная…

От этой похвалы расцвела Матрена и уже на всю жизнь крепко полюбила своего нареченного. Сыграли свадьбу. Матрена переехала к мужу в Срезневский колхоз.

Семья мужа была большой, братьев и сестер — не счесть, и все маленькие. Теперь Матрена держала на своих плечах весь дом. Изба была старой, худой, грязной. У нас в общежитии было намного чище, чем в деревенских избах, Матрена уже привыкла к этой чистоте. И теперь придя с колхозной работы, она дома мыла, скребла, чистила. Воздух в избе пропах кислой капустой, но изгнать этот дух Матрена не смогла и привыкла к нему.

Соломенную крышу она починила вместе с мужем, только тот больше указывал ей да покрикивал, чем чинил, Матрена справилась сама.

Свекор был чахлым да больным, невестке не подмога, а свекровь одна не управлялась, вот теперь Матрена и везла весь этот тяжелый воз.

Я очень жалела ее, несколько раз заезжала на своем Ворончике, к своему удивлению, видела — Матрена счастлива.

— Очень устаешь? — спросила я ее как-то.

— А нетрудно — все приятно. Чай, муж у меня теперь, в его семье работаю.

— Все делаешь?

— А как же? Детей-то сколь, да и коровенка у нас, за всеми смотрю и в колхозе не отстаю. Ихний председатель даже хвалил меня, говорил моему Гаврюше — работящую жену ты привез. А я уж так счастлива, так счастлива! Замужняя теперь я баба, хозяина своего имею.

Я ехала в совхоз медленно, не понукая своего Ворончика, и все думала о Матрене: почему она счастлива? За что она любит своего мужа? Неужто ей стали дороги его братья, сестры, мать, отец? А счастлива ли она? Да неужто счастье только в том, чтобы замуж выйти и хозяина своего иметь? Неужто? Ну, нет! Счастье больше этого! А в чем оно? В чем?

А счастлива ли я? Да, я счастлива, но если бы я стала трактористкой и вместо Ворончика имела бы трактор и работала на нем, — вот тогда я была бы совсем счастлива. Совсем! Но я и сейчас ощущала себя счастливой. Как я боялась идти в бригаду! Казалось, представят меня женщинам: «Вот ваш новый бригадир», а они и засмеют меня, скажут: «Девчонка, да нами руководить!»

А вышло все по-другому. В бригаду ко мне попала тетя Клава, она первая высказалась:

— Она, бабоньки, работящая да сильно грамотная. Наша-то Дуся-бригадирша чуть буквы писала, все наряды путала, черт те что получалось, выработаешь на рубль, она тебе пятнадцать копеек ставит. А эта грамотная, в школе учится. В каком ты, Даша, классе?

— В шестом.

Тут все женщины заахали:

— В шестом? И учишься хорошо, справляешься? И книги все читаешь, какие надо? Учителя довольны?

Женщины смотрели на меня с большим уважением, а тетя Клава сказала:

— У нас малограмотных в бригаде мало, все больше неграмотные, учиться звали, да где там бабам — детишки да хозяйство.

Я тут же решила про себя, что обязательно уговорю женщин поступить в школу грамоты, помогать буду и неграмотность их ликвидирую.

Задание наша бригада получила тяжелое. Два звена я должна была послать в поле откапывать из-под снега скирды. С молотьбой у нас в совхозе дело затянулось, и много хлеба осталось под снегом.

Откапывали скирды, сбивали с них корки, везли к молотилке в ригу. Зерно было, конечно, проросшее, молотили его вместе со льдом, ведь его никак не выколупаешь.

Третье звено я должна была послать на другое поле — откапывать из-под снега капусту. Ее убрать всю тоже не успели.

И та и другая работа в поле была тяжелой. Какое звено куда послать? Я робела, но старалась говорить уверенно и спокойно. Клавино звено послала на капусту, а другое — копать скирды.

И звенья очень спокойно приняли задания и без всяких разговоров пошли на работу. Так начался мой первый день бригадирства.

На конюшне мне сказали:

— Вот из этих трех жеребцов выбирай, бригадирша, себе любого.

Лошади были старые и на тяжелую работу уже не годились. Я была просто счастлива, что мне дают лошадь, я очень любила коней, а тут еще даже можно выбирать самой.

Один из коней, крупный, тяжелый, серый в яблоках, уткнул морду в ясли и на нас не обращал абсолютно никакого внимания. Второй стоял, понурив голову. Третий, некрупный, повернул к нам морду и скосил на нас веселый лиловый глаз. Я подошла к нему, он потянулся ко мне, и его задорные глаза с любопытством смотрели на меня. Звали его Ворончиком. Я выбрала его. Очень скоро он уже различал мои шаги, он слышал их издалека и встречал обычно веселым ржанием.

Я работала со звеном на капустном поле. Было холодно, мела поземка, рукавицы у большинства были плохие, сильно мерзли руки. Смерзшуюся капусту приходилось с большим трудом срубать лопатой. Мне было очень тяжело, быстро мерзли ноги в лаптях, но я знала одно: мне нельзя отставать от женщин, я должна подавать им пример, должна оправдать доверие Глебова. Должна!

В конце дня я пошла в ригу узнать, сколько копен привезло наше второе звено.

Тут же в риге был и Глебов. Он перебирал руками зерно, лицо его было хмурым и сосредоточенным. Я подошла к нему:

— Александр Сергеевич, звено наше хорошо поработало? Много копен навозили?

Глебов поднял на меня глаза, они были холодными, стальными. Он несколько минут сурово глядел на меня, от его тяжелого взгляда мне стало не по себе. Никогда еще я не видела Александра Сергеевича таким. Он сказал сурово:

— Вот за это проросшее зерно, что идет в молотилку вместе со льдом, нас расстрелять мало.

В риге сразу стало тихо.

Наконец Антон нарушил молчание:

— Эге, куда хватанули… Сильно!

— Сильно? — резко спросил Глебов. — А не сильно выращенный урожай сгубить? Народу хлеба не хватает, а лентяи да разгильдяи хлеб под снегом оставляют, это что, не «сильно» скажете?

И опять тишина.

— Вот так, Даша, — немного погодя обратился ко мне Глебов, — только так! Ты теперь бригадиром работаешь, требовательной будь и к себе и к людям, в работе суди по самым строгим и суровым законам, и снисхождений не имеешь права делать. Судья нам — Родина.

Сколько раз впоследствии, в тяжелые минуты жизни вспоминала я эти слова Глебова. Они помогали мне, подсказывали, как я должна была себя вести.

В школе после уроков у нас было общее собрание, на котором выступал Глебов. Он говорил о подготовке к XVII партсъезду.

А через несколько дней на вечер было назначено открытое комсомольское собрание, приглашалась вся совхозная молодежь. На собрании Петя Жучков должен был сделать доклад об участии молодежи в культпоходе имени XVII партсъезда.