Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 11)

И каждый из нас по-своему готовился к этому собранию.

Мы, подружки, между прочим, обсуждали вопрос и о том, как одеться на собрание Марусе Муравьевой и куда ей сесть — в первые ряды, на видное место, или назад.

Тоня Логинова говорит: Маруся должна хорошо одеться, сесть в первый или, в крайней случае, во второй ряд, держать себя очень независимо, — пусть Петя Жучков видит, какая она красивая и как ей наплевать на него. А после доклада Маруся должна выступить и сказать что-нибудь очень серьезное, чтобы Жучков видел, какая она умная.

Стешка сидела молча, что-то обдумывала и наконец решительно сказала:

— Тонька права. Садись на первый ряд, будь красивой и с презрением смотри на Петю. Мол, знаем таких, видели, мы сами с усами. И выступи. Скажи что-нибудь такое, чтобы он сразу обратил на тебя внимание. Чтобы он в своем заключительном слове сказал: берите, товарищи, пример с Маруси Муравьевой. А ты сиди спокойно, гордо, мол, мне все равно, что ты, Жучков, говоришь, я сама сознательная и сама все знаю.

И Стешка показала, как должна была сидеть Маруся и какое у нее должно быть выражение лица. Нам всем это понравилось, и Маруся согласилась на такой вариант.

Но с чем она выступит? Что ей говорить?

Мы долго сидели, думали, но ничего особенно важного, на наш взгляд, придумать не могли.

Наконец, Стешка вскрикнула, да так громко, что даже Люба из дальнего угла прикрикнула на нее.

— Девчата, есть! Драмкружок у нас только в школе, а в совхозе нет! Вот вы и организуйте! Да такой, чтоб он не только в совхозе выступал, но и в колхозах. Чтоб лучший в районе был!

Мы все оживились, начали обсуждать это предложение, спорить.

Наконец решили: с предложением об организации большого, настоящего драматического кружка и выступит Маруся Муравьева.

И вот настало время открытого комсомольского собрания.

Маруся Муравьева села на первое место, — все видели, что была она не в лаптях, как большинство молодежи, а в хороших полуботинках, и не в овчине, а в стеганке и повязана большим серым платком. Нам казалось тогда, что Маруся превосходно одета, лучше некуда.

Она была красива: большие карие глаза, открытый круглый лоб, густые темные волосы, а в новом платке с большими кистями она представлялась нам еще краше.

Молодежи собралось много, в зале стоял шум, было весело, все разговаривали, смеялись.

Рядом со мной сидели Володя Мазуров и его товарищ, тракторист Николай Устинов. Парень он был видный, высокий, стройный, хорошо танцевал, и мне он начинал нравиться.

Стешка была занята у себя в колхозе. Но в последнее время я стала замечать, что она часто появляется там, где был Петя Жучков, и не пропускала у нас ни одного открытого комсомольского собрания.

И сейчас я была уверена, что Стешка прибежит. И не ошиблась. На ней были маленькие бабушкины лапти, на голове ее знаменитая полушалка. На стареньком полушубке она переставила пуговицы, и теперь полушубок ладно обхватывал ее тоненькую, стройную фигурку.

Стешка протиснулась к нам, потеснила ребят, села рядом со мной и тут же зашептала:

— Хочу на Маруську посмотреть. Уверена, сегодня уж Петя на нее обратит внимание. Видишь, как она сидит? Да ты на нее смотри, а не на Кольку, он никуда не денется от тебя — пришит крепко!

Я рассердилась на Стешку за такие слова и, не подумав, сказала ей:

— А ты вовсе не на Маруську пришла смотреть, а на Жучкова.

По Стешке ток прошел, вздрогнула она, выпрямилась, кинула на меня быстрый взгляд и сказала:

— Не шуми. Никому об этом. Слышишь?

— Слышу.

— А то навек возненавижу.

В это время на сцену вышел и направился к столу президиума Петя Жучков. Он шел по сцене свободно, легко, статный, красивый.

Мы, девушки, уважали Жучкова за то, что он не обращал внимания на свою красоту. Он, наверно, даже и не знал, что он красив, не думал об этом.

Шум в зале смолк, мы все внимательно смотрели на Жучкова, на то как он аккуратно положил на стол свою заветную папочку с вырезанными из газет передовицами, открыл ее, вынул небольшой листочек, что-то прочел там, внимательно, не торопясь осмотрел зал и открыл собрание.

Нам всем нравилось, как выступал наш комсомольский вожак. Он говорил уверенно, очень убежденно, твердо веря в то, о чем идет речь. Голос у него был сильный, красивый.

Нам нравилось и то, что Петя время от времени бросал в зал лозунги. Взмахнет рукой, будто что-то с силой бросает в зал, подастся весь вперед, будто сейчас широко шагнет, и выкрикнет фразу, как лозунг, мы тут же его подхватим и бешено аплодируем.

И вот сейчас, говоря о культпоходе имени XVII партсъезда, о том, что в него включилась вся наша страна, в том числе и наш район, Петя с азартом бросил в зал лозунг:

— Превратим наш район в район сплошной грамотности!

Этот призыв мы хорошо знали, читали в газете, говорили о нем в бригадах и звеньях, но Петя так сказал, что нас всех охватила живая волна энтузиазма, мы все закричали: «Ура!», «Даешь грамотность!»

Одна только Маруся Муравьева сидела, как изваяние, спокойная, неподвижная и все смотрела не на сцену, а куда-то вбок.

А Петя опять кидает нам лозунг:

— Организуем повсюду кружки для обучения малограмотных и неграмотных!

И мы шумим, кричим, азартно бьем в ладоши.

Наконец зал затих, и Петя продолжал:

— У нас есть такие несознательные люди, которые раза два сходят в школу грамоты и бросают. Мы должны заставить дезертиров с фронта учебы вернуться в школы грамоты. Мы идем твердыми и быстрыми шагами к полной ликвидации культурной отсталости деревни. У нас должны быть первоклассные избы-читальни, красные уголки, библиотеки…

Петя остановился, как-то грозно посмотрел на нас и сердито продолжал:

— А что мы имеем сейчас во многих клубах? Матерщину, драки, хулиганские уличные частушки. Вот что мы имеем, товарищи, во многих клубах. А колхознику и рабочему совхоза, идущим к зажиточной жизни, нужна не перебранка, а лекция, беседа, кино, спектакль.

Петя подался вперед, широко взмахнул рукой и выкрикнул:

— Образцовая изба-читальня — удар по хулиганству!

— Пра-а-авильно! — кричим мы все и громко аплодируем.

Петя продолжал:

— Наш девиз — культурно жить и культурно трудиться!

Мы так увлеклись докладом Пети, что совершенно забыли про Марусю, и когда мой взгляд, уже совершение случайно, упал на нее и я увидела, как сидит она, поглощенная только одним, — чтобы Жучков обратил на нее внимание, мне стало очень жаль ее. А Петя продолжал:

— Чистота и опрятность нужны повсюду: и в избе, и на улице, и в мастерской, и в колхозном дворе, и в правлении колхоза, и в конторе совхоза. Человек, живущий в грязи, не может работать культурно. Побелку избы не следует считать мелочью. Это одна из частей борьбы за культуру, за высокое качество работы!

Когда он это говорил, я посмотрела на Стешку. Как она его слушала! Она никого и ничего не видела, кроме Пети Жучкова. А Жучков говорил о том, что райком партии обязал МОГИЗ завезти в магазин культтовары для изб-читален и красных уголков: патефоны, гитары, балалайки и другие музыкальные инструменты.

Эти вещи тогда у нас нельзя было достать и днем с огнем. Нас охватила такая радость, что мы все закричали «ура!» и зааплодировали, зашумели.

— Райком постановил, — продолжал Петя, — организовать книгофургоны и три киоска в Глебково-Дивово, Старолетово и Алешне по продаже политической, агротехнической и художественной литературы и канцелярских принадлежностей — карандашей, тетрадей, ручек, перьев.

Когда Жучков закончил свой доклад, мы все долго аплодировали ему. Одна Маруся сидела молча.

Начали выступать комсомольцы. Петя всегда очень внимательно слушал всех и никогда не разрешал себе никаких реплик, но иногда спешно хватал карандаш и что-то писал.

Он внимательно слушал и Марусю Муравьеву и в своем заключительном слове, как и предполагала Стешка, отметил ее:

— Вот, товарищи, берите пример с Маруси Муравьевой, она больна, видели, как она сидела, а на собрание все-таки пришла да еще так хорошо выступила. Ее предложение надо всячески поддержать и создать у нас в совхозе настоящий драмкружок, чтобы ставил он настоящие, большие пьесы.

Мы с Тоней просто давились от смеха, а Стешка смущенно зашептала:

— Что он городит, почему это Маруся больна? Просто не считает себя ниже Пети, вот и сидела самостоятельно. Чудной он у вас какой-то.

Собрание кончилось поздно. Мы шумной гурьбой вышли на улицу. Было темно, шел крупный снег. Стешка вдруг радостно крикнула:

— Бежим с горки кататься! — и побежала, весело подпрыгивая на ходу. Мы притащили несколько больших санок, гурьбой навалились на них и со свистом и смехом понеслись вниз, в темноту, в сугроб.

Я даже не разобрала, с кем сижу, санки стремительно неслись вниз, было жутко и хорошо, я чувствовала, что меня кто-то крепко держит за плечи, но обернуться не могла.

И вдруг санки перевернулись, я полетела в глубокий сугроб, окунулась в него с головой. Барахтаюсь в снегу и не могу встать, кто-то крепко обхватывает меня, ставит на ноги. Я вытираю от снега глаза и вижу близко-близко лицо Николая Устинова.

Николай медленно наклоняется ко мне и осторожно целует в щеку. Губы его мне кажутся горячими, как раскаленная печь. Я отстраняю лицо и шепчу:

— Пусти, увидят…