Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 13)

Поехала я к ней как-то в поле, смотрю, трактор тянет огромные сани, доверху груженные навозом, а за санями идут девчата из бригады Стешки. У нее вся бригада состояла из молоденьких веселых девчат. Идут они за санями, смеются, дурачатся, друг друга в снег толкают, кто упадет, на того все валятся да снегом лицо умывают упавшей. Шум, визг, хохот. Впереди всех носится Стешка, что-то кричит, хохочет.

Я спрыгнула с Ворончика, и пошли мы со Стешкой рядом.

— Гришка-тракторист помогает? — спрашиваю ее.

— Он. Ходила в МТС, упросила. А что делать? Лошадей-то не хватает, да много среди них нижесредней упитанности, ног не тащат, не то, что воз. Ну и пошла опять в МТС.

Я иду и дивлюсь, сколько же навоза у нее на поле. А она уже серьезно говорит мне:

— Хочу поскорей навоз в поле вывезти. Ох, Даша, как уж в этом году тяжело он мне дается! Да, хочу я, Даша, такой урожай снять…

— Как тогда во сне у меня?

— А почему бы и нет? — мечтательно отвечает Стешка.

…Я пошла в Красный уголок, тщетно надеясь на то, что Стешка могла на минуту заглянуть туда. Она давно уже не показывалась у нас в совхозе. Стешки не было, зато, к своему удивлению, я встретила там Петю Жучкова и Марусю Муравьеву. Они сидели рядом, Петя что-то диктовал, а Маруся старательно писала, аккуратно выводя каждую буковку.

Я подсела к ним. Петя показал мне вырезку из газеты. Пояснил:

— Это постановление пленума РК ВЛКСМ о зимней культурно-политической работе комсомола на селе. Вот Маруся и переписывает красиво, чтобы вывесить на видном месте — здесь, в Красном уголке. Но мне бы хотелось повесить его и в фойе клуба. Не можешь ли и ты сесть написать? Я только начал диктовать.

Я тут же села за стол. Люба дала мне хороший чистый лист бумаги.

Жучков диктовал нам: «…Обязать все комсомольские организации обставить мебелью, украсить плакатами и лозунгами, обеспечить топливом и керосином все существующие избы-читальни, красные уголки и добиться такого положения, чтобы к V партконференции не было ни одного селения и колхоза без избы-читальни либо красного уголка».

Здесь Петя перестал диктовать, чтобы мы немного отдохнули, сам же он подошел к окну. Мне казалось, что он кого-то ждал.

Маруся же не спускала глаз с Петиной спины, и я удивилась: выражение ее глаз было точь-в-точь такое же, какое было у Стешки, когда она смотрела на Жучкова и слушала его выступление.

«Неужели и я так смотрю на Николая? — с тревогой подумала я. — Тогда каждый поймет, что он мне нравится».

В это время в Красный уголок вошла Стешка. Увидев нашу группу, она остановилась. Мне показалось даже, что она растерялась, но быстро нашлась.

— Чего это вы пишете? Или секрет?

Петя стоял спиной к двери, но, услышав голос Стешки, быстро обернулся и, увидев ее, так улыбнулся, что все лицо его просветлело и выражение озабоченности сразу исчезло.

— Проходи, Стеша, — он слегка отодвинул скамейку от стола, приглашая девушку сесть рядом, — прочти вырезку из газеты, мы ее переписываем. Очень важное постановление. Оно и тебе нужно.

Стешка сняла с головы свой старенький платок, по полушубку разметались ее пышные рыжие волосы, она небрежно откинула их назад, взяла протянутую Петей вырезку из газеты и села на скамейку, но не рядом, а поодаль от Пети, и начала читать.

— А почему мне надо это знать, я же не комсомолка? — спросила Стешка, когда кончила читать.

— Очень жаль, что ты не комсомолка, — улыбаясь заговорил Жучков, — тебе обязательно надо вступать в комсомол, ты активная, развитая, учишься в шестом классе. — Лицо его стало ласково-серьезным. — Политически ты правильно мыслишь, за собой молодежь умеешь увлечь. Сколько у вас в колхозе комсомольцев?

— Да человек шесть-семь, не боле.

— У вас Федор секретарь?

— Федор. Да он, что есть, что нет его. У нас комсомольская ячейка невидная.

— Тем более тебе, Стеша, надо в комсомол подавать, ты авторитетная в своем колхозе. Федор не говорил, чтоб ты подавала?

Стешка весело рассмеялась:

— Да он меня боится!

— Как это боится? — удивился Петя.

— Да очень просто. Я как приду с ваших открытых комсомольских собраний, начну ему говорить, мол, то и это сделал бы, а он рассердится и кричать: кто у нас секретарь комсомольской организации: ты или я? Я говорю — ты. А он: так что ты меня учишь?

— Вот и вступай в комсомол, слышишь, Стеша, вступай, — говорил настойчиво Петя, а сам все смотрел на девушку.

Стеша оторвалась от газеты, которую начала было снова читать, подняла свои светлые золотистые глаза, и они встретились с черными яркими глазами Пети. Стешка первая отвела взгляд. Я никогда раньше не видела ее такой, в ее лице появилось новое выражение, — сияюще-покорное. Я оглянулась на Марусю, лицо ее вытянулось, побледнело и стало беспомощно потерянным, даже не верилось, что всегда такая самоуверенная и гордая Маруся могла в одну минуту так измениться.

И Стешка оглянулась на Марусю и вдруг заторопилась.

— Вот, засиделась, — вскрикнула она, — я ж на минутку зашла к Дашке, идем, Даша, сказать кое-что надо.

— Зачем торопишься, Стеша, посиди еще, — просит Петя.

Стеша молча качает головой, и мы выходим с ней из комнаты. И снова она пропала, не приходила даже в школу. А у меня опять не было времени вырваться к ней.

У нас в совхозе начался культпоход. Я взяла обязательство, чтобы к началу посевной у нас в бригаде была полностью ликвидирована неграмотность. Из тридцати семи человек бригады двадцать были совершенно неграмотные.

Женщины из моей бригады занимались в кружке Марии Петровны через день. В день занятий я вечером обходила все общежития, где жили мои неграмотные, собирала их, и мы вместе шли в школу. Уходила я оттуда, когда уже начинались уроки. Если кто отставал, я помогала им.

Особенно трудно грамота давалась тете Клаве. С трудом усвоила она буквы, а сложить слоги никак не могла. Начнет складывать, и весь кружок смеется, потому что получается вовсе не то.

Тетя Клава сердится, обижается, на глазах у нее даже слезы выступают, с лавки вскочит и кричит:

— Пропади пропадом ваша школа, не приду больше! — оденет стеганку, хлопнет дверью — и была такова.

Сколько я ее ни уговаривала, отказалась тетя Клава ходить в школу грамоты. Что делать? Тогда я предложила заниматься с ней отдельно, у нее в комнате. Она жила недалеко от нашего общежития. Тетя Клава согласилась.

И вот по вечерам три раза в неделю, стала я ходить к ней заниматься. Это было очень трудно — научить тетю Клаву читать, но мне было интересно, у меня появилось даже чувство гордости. Вот, думала я, Мария Петровна не справляется с тетей Клавой, а я научу.

Но сколько времени билась я с моей ученицей! Вот сидим мы у нее комнате. Печь жарко натоплена, душно, но тетя Клава любит тепло. На печи двое ее детей — Коля и Настя, одному пять, другой шесть лет. Дети, слушая мои уроки, уже научились читать, а тетя Клава ни в какую.

Мы сидим у стола. Мне душно и жарко, я вся вспотела, расстегиваю ворот кофточки, вытираю пот со лба, стараюсь быть очень спокойной и ласковой, чтобы не обидеть тетю Клаву. Она должна прочесть фразу: «Наша деревня». Она с трудом читает: «на… на… на…», потом отрывается от книжки и спрашивает меня:

— А что такое «на»?

— А вы дальше читайте, видите, здесь «ша»?

— А зачем мне «ша», мне надо «на», ты скажи мне, что значит «на» — это значит «возьми»?

Настя с печи шепчет:

— Мамка, это «наша», говори «наша».

Тетя Клава растерянно повторяет за дочерью: «наша».

— Вот правильно, — с облегчением говорю я, — это слово «наша», теперь прочитайте еще раз.

Тетя Клава начинает читать «на» и опять спотыкается на этом слоге и никак не может соединить его со слогом «ша». И только к концу урока, когда я совсем выбилась из сил, она, наконец, прочла «наша деревня».

В одно из таких занятий, когда тетя Клава опять не смогла прочитать давно уже пройденную фразу «наша деревня», я еле сдержалась, чтобы не сказать ей, что больше не приду заниматься, что только без толку трачу здесь время, что нет у меня больше терпения в тысячный раз объяснять ей одно и то же. Огромным усилием воли я сдержала себя.

«Ну зачем ее учить? — с горечью думала я. — Все равно книг она читать не будет, газеты и в руки не возьмет, — дом, дети, хозяйство, муж, где уж ей читать! Но если даже она и начнет по слогам читать, все равно скоро все перезабудет».

И в душе у меня начинало подниматься чувство досады на тетю Клаву и большой неудовлетворенности собой. Но очень скоро я поняла, как глубоко ошиблась в ней.

В декабре и январе мы работали на снегозадержании. В поле сгребали лопатами снег в кучи. Ветер продолжал нашу работу: подметал к нашим кучкам целые волны снега. Недели через две-три и не узнать поля — такие большие сугробы вырастали из наших кучек.

Эту работу женщины не любили. Были мы все в кирзовых сапогах, валенок у нас не было. Намотаем на ноги портянки и бог знает что еще — и все равно ноги мерзли. Многие женщины старались под любым предлогом увильнуть от этой работы.

Как-то утром на работу вышли не все. Но и среди тех, кто пришел, было много таких, которые сразу объявили мне, что поработают всего два-три часа и уйдут домой. И тут вдруг заговорила тетя Клава. Ее широкое, все в рябинках лицо было необычно серьезно.

— И как вам, бабы, не стыдно? Грамоте учитесь, а все темные, — с укоризной, не крикливо, заговорила тетя Клава. — Я вот учусь грамоте и чувствую, как человеком становлюсь. Она-то, грамота, в наши годы да при наших бабьих заботах нелегко дается, упирается, а мы ее изо всех сил к себе тащим, глаза-то наши открываются, каждая бумажка нутро свое перед тобой открывает. Гляжу я на листок, а он-то хитрый, не просто листок, а там написано: «Наша деревня», и я уже, как ученая, понятие имею, как эти самые слова прочесть. И в жизни понятие мы теперь должны иметь другое — сознательное. А вы чего тут городите? Не стыдно вам, бабы? А по мне так это стыдно, и вас всех призываю с отсталостью этой самой покончить раз и навсегда.