Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 14)

Женщины притихли, и я увидела — слова тети Клавы, той самой тети Клавы, которую я с досадой считала недалекой, глубоко отозвались в их душах, глубже и острее, чем все мои уговоры и просьбы. И я увидела новую, совсем другую тетю Клаву, и до чего же эта новая тетя Клава стала мне дорога!

Вечером я занималась с ней как-то по-другому, чем всегда, в чем это новое было, я и сама не сразу поняла, — а оно было в том, что у меня появилось уважение к моей ученице.

Месяца через два-три она все же начала читать, правда, по складам и с большим трудом, но уже совершенно самостоятельно.

И в бригаде у нас изменилось отношение к тете Клаве. Она выросла в глазах у всех. Ведь мало кто верил, что она овладеет грамотой. Тетя Клава незаметно стала моей первой помощницей. Если какая-нибудь работница из нашей бригады пропустит работу, тетя Клава на следующий день наскочит на нее и так пристыдит, что той и глаз некуда девать.

Тетя Клава должна была сдавать экзамен вместе с группой Марии Петровны. Пришла целая комиссия: заведующая школой, председатель рабочкома Барабанщиков Иван Александрович, Петя Жучков, Мария Петровна и я. Ни на одном собственном экзамене я не волновалась так, как тогда.

Пришел черед читать тете Клаве. Все, и ученики и комиссия, с любопытством, смотрели и на нее и на меня. Моя ученица не спеша взяла книжку у Марии Петровны, посмотрела, какой кусочек ей достался, сосчитала вслух строчки, тыльной стороной руки вытерла губы, вздохнула глубоко и начала.

Читала она медленно, по складам, но уверенно, ни разу не спуталась и не сделала ни одной ошибки. Справилась она и с диктантом. Директор школы поблагодарил Марию Петровну и похвалил меня. Я от счастья была на седьмом небе.

Культпоход в совхозе продолжался. Комсомольцам и активистам из несоюзной молодежи прикрепили общежития и отдельные домики с прилегающей к ним территорией для организации и проведения уборки, побелки комнат.

В комнатах было более или менее чисто, а в коридорах общежитий грязно, полы редко мылись.

Молодежные бригады соревновались друг с другом: чье общежитие будет чище. Соревновались и сами жильцы общежитий.

Мы с Тоней Логиновой вошли в бригаду Маруси Муравьевой. Она была комсомолкой, а мы с Тоней активистами внесоюзной молодежи. В нашей бригаде было пять человек. Мы — трое девчат, и Володя Мазуров с Николаем Устиновым.

Нам досталось крайнее в поселке общежитие. Это был один из самых запущенных бараков: очень грязный и сильно перенаселенный.

В совхоз привезли глину, известь и мел. Несколько квартир, особенно запущенных, где протекал потолок, покосился пол, треснули рамы, — подремонтировали. Завезли дрова.

В день уборки в общежитие мы пришли рано утром.

Разнеслись, как команда, слова:

— Комсомольцы пришли, начинай!

Мы разошлись по комнатам.

Прежде всего взялись за клопов и тараканов. Крутым кипятком обдавали кровати, полати, скамьи, табуретки, столы.

Щели в мебели мазали керосином. И скоро от него во всем общежитии установился резкий запах, в воздухе повис густой пар от кипятка и пыль от вытряхиваемых соломенных матрасов, старых ватных одеял, перьевых подушек, различных пологов и занавесок.

Парни белили потолки и стены. Николай старался изо всех сил. В коридоре пол мыли ребята, ножом скоблили его. К вечеру уборку закончили. Все блестело. Устали сильно, но такое радостное чувство у всех было, — будто выиграли мы большое сражение.

Политотдел и рабочком организовали в клубе вечер для всех участников генеральной уборки. И вот жильцы вместе с детьми двинулись в клуб. Все умылись, приоделись, шли нарядные, веселые. Был у нас и гармонист. Он заиграл веселую мелодию, все ее подхватили и в клуб пришли с громкой песней. Там уже собралось много народа из других бараков.

Вечер открыл Глебов. Поздравил с окончанием уборки бараков и призвал всех в следующий выходной день дружно выйти на очистку территории поселка.

В воскресенье оседлала я Ворончика и поехала к Стешке.

Вот и Высоковский колхоз. Но что это? Около избы-читальни народ, шум, крики, мне послышался знакомый голос.

Я подъехала и увидела в толпе Стешку. На нее наступал их председатель колхоза.

— Ты чего меня тягаешь! — кричал он на Стешку. — Все девки как девки, а ты хто? Нет, ты мне ответь, ты хто?

— А ты как председатель, — кричала Стешка, — скажи нам, где у нас изба-читальня? Где? Этот грязный, вонючий сарай?

Председатель пришел в ярость.

— Честной народ, да вы только послушайте эту пигалицу, а? Да что ты тут, паршивка эдакая, говоришь, а? Хто ты такая есть, чтоб в воскресенье тягать меня из-за стола, из моей собственной избы и тащить сюда? А? Ты только мне ответь, хто тебе столько правов дал?

Стешка побледнела, шагнула к председателю, схватила его за отвороты тулупа и так дернула, что голова председателя с силой мотнулась назад и вперед.

— Я тебе покажу, кто я такая, — зашипела Стешка и вдруг вокруг стало совсем тихо. — Забыл, мил председатель. Я — колхозница Высоковского колхоза — раз, бригадир лучшей полеводческой бригады — два, и завтра подаю в комсомол — три. Понял, председатель ты хороший? — Она напирала на председателя, и он, от удивления часто моргая глазами, пятился к двери избы-читальни.

— А мы, — продолжала Стешка, — хотим культурненько отдыхать в культурненькой избе-читальне, а на сегодня что мы в ней имеем, мил председатель? А ты взойди, взойди в нее, посмотри, какую срамоту в ней увидишь! Даже соломы пожалел для печей, холод собачий, столы, скамейки все поломаны. Понял? Ты говори, понял или нет?

И другие девчата из толпы вышли, да кольцом и окружили онемевшего председателя, кричат ему:

— А где у нас громкоговорящие установки? Где нам танцевать, на гармонике играть?

В это время прибежал запыхавшийся Федор и прямо к Стешке:

— Что здесь за собрание? Кто его устроил? Ты? Кто тебе разрешил?

Но девушки набросились на Федора и такого перца ему задали, что он не знал, куда деваться.

— Хотим избу-читальню, да чтоб парни в ней не матерились, не приходили пьяными, не дрались.

Я поняла, к Стешке не пробраться, да ей сейчас не до меня. Повернула Ворончика и поехала домой.

Однажды Стешка пришла к нам домой, вызвала меня за дверь и шепчет:

— Идем в Красный уголок, там будет Петя Жучков, он мне нужен.

— А откуда ты знаешь, что он там будет?

— Знаю, и все.

Что с ней? Она изменилась: появилось в ней что-то новое, но что? Я не могла понять. Поняла я, когда пришли мы в Красный уголок.

Народа там было мало. За длинным столом лицом к двери сидел Петя. Он явно ждал Стешку. Как только мы вошли, Петя встал и пошел к нам навстречу. Меня он не видел, он смотрел только на Стешку.

Большие, потемневшие глаза ее ярко блестели, улыбка изменила все ее лицо, сделала его мягким и удивительно красивым.

Я почувствовала себя лишней, но Стеша, не сводя глаз с Пети, взяла меня за руку и повела к дальнему углу, к небольшому столу, где обычно мы, подруги, сидели вместе и вели шепотом свои сердечные разговоры.

Втроем мы сели за стол. Петя с восхищением все смотрел и смотрел на Стешку. Наконец он спросил:

— Что же тебе сказал Федя?

— Федька не хочет меня в комсомол принимать, говорит, больно я крикливая.

— Какая ты крикливая?! — возмущается Петя. — Ты энергичная и смелая, а не крикливая. Заявление у тебя принял?

— Нет. Не взял.

Петя нахмурился.

— Этого он не имеет права. Ладно, Стеша, я поговорю в райкоме.

Мы вышли из Красного уголка. Шли молча. Стешка заговорила тихо-тихо, будто сама с собой:

— Знаешь, когда я с ним, мир большим становится, и все в нем интересно, и как у нас жизнь идет, и как там у буржуев, как рабочие там борются, все интересно! И чувствуешь себя так, будто ты человек самостоятельный. А вот когда Кудрявый привяжется ко мне — мир с овчинку делается, маленький, с блюдце. Одно только — смеяться с ним хорошо, веселый он, танцует так, аж огонь в груди вспыхивает. Есть в нем сила в душе, да как-то он ей распоряжается не так, как надо, не могу тебе сказать, но не так… А вот Петя, — и Стешка снова улыбается, а потом смеется и бежит от меня.

Я догоняю ее, и опять мы идем рядом, и я спрашиваю ее:

— Любишь ты Петю?

— Я? — Стешка молчит, потом с досадой говорит: — Маруська Муравьева первой его полюбила. Тебя еще не было. Мы с ней крепко дружили. Она мне и говорит: люблю Петю Жучкова. А он мне тогда не нравился, я давай смеяться над Марусей. А она свое: люблю на всю жизнь. Вот она мне всегда и рассказывала, где и как видела своего Петеньку, об чем говорили. Он на нее и не смотрит, а она с каждым днем все сильнее и сильнее влюблялась. А ты Маруську знаешь, какая она: в него влюбилась и больше во всю жизнь никогда никого не полюбит. Понимаешь?

— Понимаю. Это точно.

— Вот видишь: отбери у нее Петю и останется она на всю жизнь сиротинушкой, старой девой разнесчастной. Я ж понимаю. Эх, Дашка, и где только я сердце свое потеряла, а Петя Жучков нашел его, да и носит с собой!

— Как же теперь? — говорю я.

— А так, что Пети для меня нет, — говорит Стешка, и глаза ее гаснут, и я вижу, какая она худенькая и тоненькая, и мне так жалко Стешку, хоть плачь, а она говорит: — Отрежу, как ножом отрежу.

Весть о том, что на центральную усадьбу совхоза приехал книгофургон, разнеслась по всем участкам. Когда мы побежали с девчатами, очередь была уже большая. В фургоне были школьные тетради, и в линеечку и в клеточку, но их продавали только по три штуки. Были простые, химические и цветные карандаши, тонкие и толстые деревянные ручки, к ним различные перья, были книги — политические, агрономические и художественные. Продавались переводные картинки, но они кончились очень скоро, мы рассматривали их у купивших и не могли налюбоваться. Чего там только не было — звери всякие, птицы, но особо нам нравились цветы — от роз глаз нельзя было отвести. Тонька чуть не плакала от досады, говорила: