Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 16)

На следующий день, под впечатлением этого события, настроение у меня было особо веселое, радостное. Днем, в перерыв, я решила съездить к Матрене, наведать ее, рассказать о совещании.

Осенний день был ясен и пригож. Солнце ярко светило, поля стояли чистые, прибранные, ближний лес — ярко-праздничный, зелено-желто-красный. Природа веселилась вместе со мной. Я ехала не спеша, и радостные мысли делали для меня весь мир прекрасным и чудесным.

Вот с таким настроением приехала я к Матрене. Она работала на дворе и, увидев меня, как-то странно съежилась, лицо у нее серое, губы распухшие. Я знала, что она ждет ребенка, и тут же спросила:

— Не заболела?

— Не, не больна, — печально ответила Матрена.

— А как живешь?

— Ничего… между прочим, тяжело, — ответила она и отвернулась.

Я поняла — что-то стряслось у нее. Обняла Матрену за плечи и отвела к сараю. Там нас никто не мог увидеть. Сели мы на бревна, я еще крепче обняла подружку и говорю ей:

— Рассказывай, не таи, какое горе у тебя? Подруги же мы с тобой.

Матрена заплакала.

— Гонит меня Гаврюша-то, — тихо говорила она мне. — Хоть и тяжелая я, ребеночка ждем, а гонит. Говорит, избу чинить надо, хочет развестись и жениться на другой, приданого просит тыщу целую, на нее избу чинить будет. И свекровь меня гонит, только дети ейные плачут, ее просят меня не гнать.

— А ты что?

— А я что? Все богу молюсь, чтобы повременил Гаврюша с разводом, может, дитё рожу, и смилуются они, не погонят, изба-то еще сто лет простоит. Дитё — ихнее, ихних кровей. Вот и живу, дрожу, все боюсь — сходит Гаврюша в сельсовет и разведется. Долго ли теперь развод-то получить. Раз-два — все. А ты, выходит, ни при чем.

— Как же он смеет? — удивилась я. И жалость к Матрене сжала мое сердце. — Ты в сельсовет пойди и там расскажи, что ребенка ждешь, должны же они тебя защитить и твоему Гаврюшке-дураку мозги вправить?

— Это против мужа-то идти? — удивляется Матрена. — Да рази можно? Себя только позорить.

— А разводиться с беременной женой можно?

Долго сидела я у Матрены и просто не знала, как утешить ее. Этот отвратительный факт так поразил меня, что я даже не знала, как же правильно вести себя в таком положении.

А Матрена безнадежно говорила мне:

— Не я первая, видать, и не последняя. За приданым гоняются, жен бросают, девок с приданым берут. Что же поделаешь?

Вечером я пошла к Стешке и рассказала ей про Матрену. Стешка пришла в ярость.

— Вот мерзавец! — кипела она. — Такой тупой дурак и еще гонит Матрену. Да лучше Матрены человека во всей округе не найти. Избу-то ихнюю, вонючую, чистой какой сделала, всех обшивает, обмывает, кормит, в колхозе заработала больше их всех, а он, подлец, смеет ее гнать? А? Идем к ним, я ему морду набью. Он у меня и не пикнет.

— Нельзя так, — говорю я, — все дело испортишь. Ведь не выгнал еще, только собирается. Надо с Матреной посоветоваться, как она скажет. Если согласится, тогда с Гаврюшкой поговорим.

Так мы и решили. Через два дня я поехала к Матрене. Во дворе ее не было, зашла в избу, там был один свекор. Он сидел и чинил хомут и что-то ворчал себе под нос. Увидев меня, он подозрительно спросил:

— Чего пришла?

— Матрена где?

— А почем я знаю, где чужие бабы шляются.

— Какие чужие?

— А вот так. Развелся с ней Гаврюша.

— Когда развелся? Куда ушла Матрена? Что с ней?

— А ты здеся не тарахти, иди отселя, откуда пришла. Мы знать тебя не знаем и Матрены твоей знать не хотим. — Тут старик захлебнулся, надрывно закашлялся, затрясся худеньким телом, лицо его болезненно сморщилось.

Я скорее во двор. Ко мне подбежал мальчишка лет шести, один из многочисленных братьев Гаврюшки.

— Идем, я покажу, где Матрена, брат-то выгнал ее, она на огороде.

Матрена сидела на голой земле около грядок, рядом с ней лежал небольшой узелок, лицо ее было удивительно спокойно, глаза сухи.

Она не удивилась, увидев меня, и просто сказала:

— Утром Гаврюша справку принес из сельсовета о разводе. Завтра сватать идут, чтоб невесту не упустить, дают за нее тыщу-то рублей, да еще отрез на костюм. Свекор и говорит: уходи, чтобы духу твоего не было в избе, сегодня и уходи. Свекровь этот узелок собрала мне, говорит — больше ничего моего нет. А в самом деле еще есть мои вещи, да зачем они мне-то? Идти мне некуда, только в речке утопиться.

— Как некуда, а в совхоз?

— А жить-то где? Отчим не пустит. А в совхозе, сама знаешь, жить негде. Кто меня пустит, да еще брюхатую?

— Пустят, — говорю я. — К нам идем.

— К тебе?

— Ко мне.

— У тебя мать строгая. Не ты хозяйка.

— Глебов тебя устроит, — уверенно говорю я, потому что знаю, устроит он. — Идем к Александру Сергеевичу.

— К Глебову? — и впервые за весь наш разговор дрогнул у Матрены голос, и в потухших пустых глазах появилась живая искорка.

— Идем, — настаиваю я.

— А ежели не устроит? Что народу скажу? Нет не пойду. — И глаза ее снова потухли. — А ты, Даша, езжай домой. Спасибо тебе, а ты езжай.

Не ушла я от Матрены, пока не получила от нее согласия ждать меня.

— Я съезжу к Глебову и поговорю с ним, выясню — может ли он тебя устроить или нет.

Пошла я к Ворончику, а сама все оглядываюсь на Матрену. Та неподвижно сидела на земле, и рядом с ней сиротливый, жалкий узелок.

Никогда в жизни не гнала я так Ворончика, как в тот раз. И лошадь будто чувствовала мое волнение, неслась по дороге.

«Только бы Глебов был на месте, только бы его найти, — думала я, — если найду, все будет в порядке».

Вот и совхоз, на крыльце ближайшего барака вижу Глебова.

— Александр Сергеевич! — кричу я изо всех сил, стремительно слетаю с седла и бросаюсь к нему.

От волнения говорю несвязно, но Глебов тут же понимает, в чем дело.

— Зачем же ты оставила ее одну? — возмутился он. — Надо было тут же вести ее к нам. Сейчас же поезжай за ней, скажи — все ей будет — и работа, и жилье.

— А где жить-то? Она же знает, нет у нас ничего. Спросит же она меня.

— Раз говорю будет, значит, будет. Комнату Илларионовых дадим. Поняла? Ну и езжай быстрей, время не трать.

— Скорее, скорее, Ворончик, — умоляю я лошадь, а та понимает меня и стремительно мчится по сухой, белой от пыли дороге.

Обратно мы едем медленно, на крупе Ворончика сидит огромная Матрена и прижимает к себе маленький узелок. В нем все ее богатство.

Мы подъехали к политотделу. Глебов ждал нас на крыльце. Он очень просто и задушевно сказал Матрене:

— Что друзей забываешь? А мы рады тебе, давай устраивайся. Вот ключ от твоей комнаты. Мебелишки-то мало, да разживемся, что-нибудь еще подбросим тебе.

Мне же успел шепнуть:

— Одну не оставляй, Тоню, что ль, позови. Она веселая у вас.

Я кивнула, и мы с Матреной пошли в ее новое жилье. Это была комната метров восемь-девять. В ней прежде жили Илларионовы, дочь и мать. Дочь вышла замуж за тракториста и ушла с матерью к нему, он имел свою собственную избу в деревне, расположенной недалеко от совхоза. Оттуда и ходили на работу к нам.

В рабочком посыпались десятки заявлений. Было очень трудно решить — кому же предоставить комнату. Среди тех, кто нуждался в жилье, было много хороших работников. Пока в рабочкоме думали, многие семьи крупно перессорились друг с другом, доказывая свое право на нее. И все же, когда Глебов поставил вопрос в рабочкоме о том, чтобы отдать эту комнату Матрене, взяв во внимание ее трагическое положение, там сразу согласились.

В ожидании меня и Матрены, Глебов взялся за устройство ее жилья. По его распоряжению уборщица конторы вымыла полы, и мужчины перенесли туда из кабинета Глебова большой старый барский диван, маленький, весь облезлый столик, тоже из барского дома, и две табуретки. Керосиновую лампу со стеклом выписали из совхозной кладовой, из столовой принесли ей две тарелки и две жестяные кружки. Осмотрев все это богатство, Глебов остался доволен и запер комнату на ключ.