Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 18)

— Без приданого не свадьба, так только суки с кобелями бегают!

Другие девушки рьяно защищали письмо и были с ним целиком согласны.

Ближайшая подружка Стешки, Настенька, веселая, хорошенькая и задорная девушка, убежденно доказывала:

— Купите вы себе жениха, женится он на вас, а тут, глянь, любовь к нему придет, не за приданое, а настоящая. Так за настоящей-то любовью парень на край света пойдет и вас оставит и приданое ваше, все бросит и уйдет. А вас с кучей детей на бобах оставит.

— Ну и что? — кричала Фроська. — Пусть катится со своей любовью, а я все баба, не старая девка, и детей не прижила, а в законе родила, мне и слава и почет, законная жена! А он с твоей любовью месяц-два повозится да ко мне вернется, как у меня хозяйство да дети евонные.

Все собрание повернул Лешка Кудрявый. Он пришел вместе с Анькой Срезневской. Все знали, что Анька бегает за ним, знали, что предлагали ему за нее богатое приданое. Многие думали, что он не женится на Срезневской красавице только потому, что набивает себе цену. Кое-кто из девчат с богатым приданым мечтал отбить его у Аньки. Правда, знали, что он гулял со Стешкой, да думали, что это несерьезно, что ему, мол, с интересной девчонкой повозиться, можно и погулять с бесприданницей, а уж жениться — не-ет, тут подавай приданое.

Лешка, видно, не думал выступать. Сидел рядом с Анькой да и посмеивался, подшучивая над девчатами. А тут кто-то крикнул Насте:

— А ты с твоей бригадиршей Стешкой-то, окромя дыр, ничего не имеете, женихов вам не видать, любовь крутить с вами будут, а замуж брать нас будут, за наше, за самое приданое.

Оглянулась я на Лешку Кудрявого, а у него ноздри раздулись, глаза гневом налились. Тряхнул он своими кудрями да как крикнет:

— А ну, давай мне слово!

Поняла я — за Стешку обозлился он. Слово, конечно, Кудрявому тут же дали. Он с места говорить не пожелал, пошел к президиуму.

— А я так скажу, — начал он, — и думаю, все парни согласятся со мной. Есть, конечно, среди нас такие, что льстятся на приданое, да несерьезно это, и вам, девушки, обидно должно быть это. А женимся мы всерьез и на всю жизнь только по любви. И ежели я полюблю, плевать мне — есть у девушки приданое или нет. Есть — хорошо, нет — так вместе и наживем. Приданое даже в десять тысяч не заставит меня жениться, коли нет любви. И тех девчат, что женихов заманивают приданым, мне и даром не надо. А тех парней, что на приданом женятся, надо всем нам презирать, да на всех собраниях высмеивать. Я прямо скажу: презираю я их. Ничего мужского в них нет. Позор им.

Кончил Лешка и пошел на свое место. Пока шел, стояла мертвая тишина, все смотрели на него и на Аньку. Та бледной стала как мел.

Сел Лешка Кудрявый на свое место, вокруг зашумели, многие кричали: «Правильно! Правильно!» Резолюцию, в которой говорилось о необходимости борьбы со старыми, уродливыми обычаями купли-продажи женихов и невест, приняли большинством голосов.

После собрания Стешка подошла к Лешке и тихо сказала ему:

— Спасибо тебе.

У нас в колхозе тоже было открытое комсомольское собрание, на котором мы обсуждали эту статью. Народа собралось очень много, зал в клубе был переполнен, пришли и взрослые.

Это письмо, хотя и не сообщало нам ничего нового, оказало на нас огромное воздействие. На собраниях постоянно говорилось о том, что женщины в колхозах и совхозах огромная сила, что их нужно выдвигать на руководящие посты наравне с мужчинами, что они достойны самого высокого поощрения и уважения.

И мы, девчата, стали задирать носы перед парнями, требовать к себе самого высокого уважения и сами во всем старались им не уступать. Конечно, во многом мы тогда и перебарщивали.

При Красном уголке организовали в совхозе кружок Осоавиахима. На комсомольском собрании вынесли решение о том, чтобы все комсомольцы и внесоюзная молодежь стали членами Осоавиахима.

Жучков провел такую большую работу, что все мы стали осоавиахимовцами. И тогда Петя бросил клич: все в тир! Будем стрелять по-ворошиловски! И тут же новый призыв: вся молодежь на лыжный кросс!

Для ребят он объявил одну дистанцию, для девчат — другую. Мы взбунтовались (до чего ж наивными были): почему это разные дистанции? Не имеешь права разделять парней и девчат, у нас равноправие, для всех должна быть одна дистанция.

Петя не соглашался.

Тогда в наш спор вмешалась Люба Муравьева. Она авторитетно заявила Пете, что он нарушает советский закон о равноправии женщин и если утвердит две дистанции, то совершит крупную политическую ошибку. Петя сдался.

Начался кросс. Мы, девушки, пошли вместе с ребятами. Сейчас я уже не помню, сколько километров должны были мы пройти, но что-то очень много. Устали мы сильно, но отстать от ребят нам было зазорно, из последних сил выбивались, но шли на лыжах рядом с ними.

Под конец я так устала, что мне даже дышать стало трудно, все боялась, что упаду и не встану, но большим усилием воли все же заставляла себя бежать наравне с ребятами. Тоня Логинова чуть не плакала, но бежала вслед за мной. Маруся Муравьева тяжело дышала, видно было, что последние силы ее покидают, но она бежала впереди меня с Тоней и все оборачивалась к нам и, еле переводя дыхание, прерывисто кричала:

— Нажимайте, уж скоро… нажимайте…

От ребят мы не отстали, но в совхоз пришли еле живыми.

После этого кросса Глебов привез из Рязани к нам в совхоз какого-то инструктора по физкультуре, и тот прочел нам серьезную лекцию о спортивных соревнованиях, в частности, о лыжных кроссах и дистанциях, и мы поняли, что во всех видах спорта существуют женские и мужские команды и у них свои нормы, и это ничуть не роняет достоинства женщин и девушек, а исходит из различия их организмов. Это нас вполне устроило.

Мы, подружки, — Стешка, Тоня и я сидели в Красном уголке, вдалеке от Любы, за своим любимым столиком и тихонечко разговаривали, секретничали, речь шла о предстоящем большом вечере у нас в школе. Мы учились уже в седьмом классе, а Маруся Муравьева окончила восемь и работала в библиотеке при клубе, как и мечтала раньше.

Вдруг она вбегает в уголок и кричит сестре:

— Люба, включай радио, важное сообщение!

Мы все повскакали с мест — и к репродуктору. Люба поспешно включила его, и оно захрипело, зачихало, потом замолчало, и вдруг чистый голос торжественно заговорил о том, что 25–28 ноября 1934 года состоялся очередной пленум ЦК ВКП (б).

Мы слушали, затаив дыхание.

— …Отменить с 1 января 1935 года карточную систему на хлеб, муку и крупу и установить повсеместно широкую продажу этих продуктов населению из государственных и кооперативных магазинов.

Карточная система на хлеб и другие продукты была введена в конце 1928 — начале 1929 года. Мы стояли тогда на пороге первой пятилетки. Партия проводила политику индустриализации страны, строились огромные фабрики и заводы. Промышленные центры требовали все больше хлеба и других сельскохозяйственных продуктов. А в деревне в это время преобладало мелкое единоличное крестьянское хозяйство. Оно отставало от роста промышленности, не могло удовлетворить растущий спрос на хлеб. Тогда была введена карточная система. Она дала возможность обеспечить продовольственное снабжение по твердым государственным ценам городов и промышленных районов…

Голос говорил и говорил, а у нас от радости улыбки во все лицо. Красный уголок полон народа, и люди все идут и идут и все, так же, как и мы, волнуются и радуются.

1 января 1935 года по улицам совхоза разносилась веселая музыка. Новый репродуктор, который Люба привезла из Рыбного, повесили в этот день над дверью клуба и пустили во всю мощь.

Он гремел веселой музыкой и рассказывал о том, как шла торговля хлебом, мукой и другими продовольственными товарами в различных городах, районах и селах.

Целый день народ толпился у клуба. Все накупили хлеба, разных булок, круп.

Мы же со Стешкой и Тоней решили съездить в Рыбное, посмотреть, что там продают в магазинах.

Магазины были полны разного хлеба, подрумяненного, аппетитного, вкусно пахнувшего. Мне кажется, более ароматного, вкусного запаха, чем запах свежеиспеченного хлеба, нет ничего на свете. В магазинах были разные булочки, крендельки, пирожки. Продавали конфеты. Пожалуйста, подходи и покупай, сколько хочешь. Это был «цветной горошек» — белый, розовый, зеленый. Мы обрадовались и купили по килограмму каждая. Шли по улице, — мороз сильный, изо рта пар так и валит, а мы идем, едим булочки с конфетами и смеемся, нам очень весело. И таких, как мы, на улице было много. Особенно подростков и парней с девушками. Парни, что шли без девушек, нас задевали, напрашивались проводить, но мы, смеясь, их отваживали и, погуляв по Рыбному два часа, отправились домой.

Настроение у нас было отличное. Тоня и говорит:

— Наелись сладкого, душа и поет. Много ли человеку надо?

Стешка вдруг серьезно отвечает:

— Много. Тебе-то одних конфет хватит?

— Хватит! — смеется Тоня. — Сладко поесть, сладко поспать — вот и счастье.

Я смеюсь и в шутку говорю:

— И чтоб Вася Лаврухин под боком был.

— Вася иль кто другой, еще посмотреть надо, а без любви счастья нет. Ты поешь хорошо, поспи хорошо и друга имей хорошего, — вот и душа твоя полна.

Стешка вдруг взорвалась:

— Какая душа полна? У кого такая душа? У дурака. Ему этого счастья и хватит.