Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 20)
— Глебов был, дала слово — тебя не гнать.
И опять замолчала. Так с месяц со мной не разговаривала, а потом все обошлось. Не раз с большим интересом расспрашивала она меня про наши комсомольские дела.
На всю жизнь запомнила я тот день, когда вручили мне в райкоме комсомола билет.
Поклялась я тогда все свои силы отдать нашим великим идеям, Родине, своему народу.
Петя Жучков устроил комсомольское собрание, на котором поставил важный вопрос: о сдаче норм на значок «Готов к труду и обороне». Бег на лыжах мы все сдали, теперь Петя потребовал от нас, чтобы мы все стали ворошиловскими стрелками. Нужно было строить тир. И комсомольское собрание постановило: у речки под обрывом устроить тир и сдать нормы на ворошиловского стрелка.
В первое же воскресенье все комсомольцы вышли на строительство тира, и к вечеру он был готов: расчистили площадку, поставили мишени, и Петя Жучков, стрелявший превосходно, стал нашим инструктором.
В Высоковском совхозе тира не было, и Петя пригласил Стешку тренироваться у нас. Она, конечно, согласилась. Я оказалась очень меткой, но каждый раз, когда стреляла, долго и старательно целилась.
Стешка стреляла лучше меня, и все это делала легко, как бы играя, — шутила, смеялась, хватала винтовку, какую-то долю секунды целилась, продолжая говорить и смеяться, палила и кричала:
— Убила дичь! Где охотничья собака? Подать мне мою утку!
Она почти не делала промахов, но относилась к этому безразлично, а мы все завидовали ее меткости и хвалили ее на все лады. Петя был в восторге от ее стрельбы.
Хорошо стреляла и Тоня, а Маруся Муравьева совсем плохо. Она старательно и долго целилась и почти никогда не попадала. Петя с большим терпением учил ее, но дела подвигались плохо. Маруся сильно переживала, и все мы старались ее успокоить и уверить, что придет время, и она научится стрелять.
Как-то Петя Жучков очень много возился с Марусей, и она раза два попала в цель. Маруся была счастлива, а Петя устал, он отошел в сторону и сел на валежник.
Стешка, приплясывая, что-то пела и смеялась. Петя позвал ее, она подошла и села рядом с ним. Они разговорились, вернее, говорил один Петя, он, видимо, уговаривал Стешку, та наклонила набок голову и, радостно улыбаясь, слушала его.
Обычно после стрельбы мы возвращались все вместе, шли с песнями, с шутками, смехом.
Стали мы собираться домой. Стешка и Петя завозились у мишеней. Мы позвали их с собой, Петя ответил:
— Идите, мы догоним вас.
Нас они не догнали. Тоня Логинова увидела, как шли они в поле, она толкнула меня в бок и шепнула:
— Смотри, Стешка Петю уводит.
— А может быть, Петя Стешку? — шепчу я Тоне.
— Может, и Петя…
Несколько дней Жучков почти не был в совхозе, появится ненадолго и исчезнет. Тоня рассказала мне, что два раза видела их, гуляли они около ржаного поля, Стешка васильки и колокольчики собирала, а Петя букет нес.
На стрельбище они пришли вместе. Стешка была особенно красива, а Петя, как видно, глубоко счастлив. Это было видно по его радостным глазам и милой улыбке.
Первой стреляла Маруся Муравьева.
Может быть, потому, что Стешка и Петя были счастливы и все время вместе, она в этот раз стреляла совсем плохо, — ни одного попадания.
Стешка подбежала к Марусе, взяла у нее ружье и говорит:
— Эх ты, неудачница, дай я тебе покажу, как стрелять-то надо, — и три раза выстрелила. Три попадания.
Стешка возвращает Марусе ружье и говорит:
— Учись у меня, никогда не пропадешь, а эдак у тебя одни промахи будут.
Маруся Муравьева, видимо, по-своему поняла слова Стешки и ответила, делая ударение на каждом слове:
— У тебя учиться?
— У меня, — весело ответила Рыжая.
Маруся с презрением и чувством большого превосходства над Стешкой посмотрела на нее и ответила:
— Я никогда у тебя учиться не буду. Я людям прямо в глаза смотрю, совесть мне это разрешает. А ты? Что вниз смотришь? Стыдно прямо в глаза мне смотреть-то?
— Дорожки, значит, скрестились наши? — медленно сказала Стешка и посмотрела на Марусю так, что мне даже страшно стало. Но та глаз не опустила.
— Скрестились, — ответила она, — и ежели совесть тебе разрешает, иди по моей дорожке, я тебе как бывшему моему другу закадычному дорожку-то уступлю — сердце у меня доброе, а душа гордая…
Мы все прекрасно понимали, о чем идет речь, и затихли, с волнением слушая перепалку бывших задушевных подруг. Не понимал истинного смысла их разговора лишь один Петя. Он решил, что они ссорятся из-за стрельбы, и бросился их мирить.
— Девчата, что это вы? — миролюбиво говорил он. — Из-за чего весь сыр-бор? Ты, Стеша, не заносись, что хорошо стреляешь, лучше позанимайся с Марусей, постреляй с ней.
— Постреляю, Петенька, постреляю, — насмешливо ответила Стешка и отошла от Маруси, а та взяла ружье и стала целиться. Петя потоптался около нее, посмотрел, как пульки ее летели куда угодно, только не в мишень, и подошел к Стеше.
— Ты чего? Обиделась?
— На кого? — звонко спросила Стешка.
— На меня.
Стешка громко рассмеялась и сквозь смех проговорила:
— Надоели вы мне все, как горькие редьки, прощай, Петенька, не скучай, поле-полюшко вспоминай! — и, смеясь, убежала от нас.
— Что это она? — с недоумением спросил меня Петя.
— Дела у нее, — ответила я. Не знаю, как Петя, а я поняла: попрощалась навек она с ним. И я не ошиблась.
После занятий в тире я побежала в Высоковский колхоз к Стешке. Я нашла ее в избе на печи.
Стешку дома слушались и побаивались все, кроме бабки. Та все видела, все понимала, но никогда ни о чем не спрашивала внучку, ждала, когда она сама подойдет к ней и расскажет о своих делах.
Когда я вошла в избу, бабка молча показала мне глазами на печь и сделала знак рукой, чтобы я лезла туда. Стешка плакала, уткнувшись в овчину; ее худенькие плечи вздрагивали.
Села я рядом со Стешкой, но что ей сказать? Как утешить? О чем говорить? Я сидела молча и гладила Стешку по плечам и спине.
Наконец Стешка повернула ко мне лицо, оно было зареванное, горестное и жалкое. Стешка села, пригладила свои упрямые рыжие волосы и, сдерживая рыдания, сказала:
— Идем на волю, поговорим…
Мы слезли с печи, Стешка подошла к бабке, обняла ее за плечи и вдруг прижалась к ней и зарыдала.
Бабка гладила ее по голове своей костлявой почерневшей рукой и тихо говорила:
— Не плачь, все пройдет. Ты вон какая царица, тебе цены нет. Зачем себя так низко роняешь? Наплевать тебе на него! Живи себе и живи, радуйся земле, солнцу, лесу, птичкам, полю, своему полюшку радуйся, а ты плакать, горем убиваться! Зачем? Пока солнце греет и звезды светят — живи, живи! А уж когда конец свету придет, — тогда и умирай!
Стешка все рыдала.
Бабка еще более ласково:
— Поди в полюшко, поклонись земле, поклонись колоску хлебному, и даст тебе земля и радость и любовь, я знаю — даст! Не гордись, не возносись душой, от гордыни и страдаешь. Нет — так нет, и незачем об нем думать, пусть себе идет, пусть другим достается, а любовь, что тебе господом богом отпущена, вся при тебе будет, ни больше, ни меньше, — бабка все говорила и говорила, а я уже перестала понимать, о чем она говорит, а Стешка притихла слушала бабку, а потом вытерла лицо концом бабкиного старенького платка, поцеловала бабку и кинула мне:
— Пойдем, что ли, в поле, походим, и в сам деле покоя там наберешься…
Мы вышли из деревни, и я было повернула к ржаному полю, которое особенно любила Стешка, но она схватила меня за руку и быстро сказала:
— Нет, нет, я не хочу туда!
Мы пошли в другую сторону.
— Ты знаешь, — начала Стешка, — мы все туда ходили с Петей гулять. Ах, Даша, как нам было хорошо! И ночью спала крепко-крепко и во сне все видела Петю, будто взялись мы за руки и бежим полем, а вокруг хлеба, хлеба, а по краю поля васильки и колокольчики, и кивают они нам головками и кричат: любите друг друга! Любите друг друга! А на самом-то деле я любовь у задушевной подруги украла, подсмотрела, подкараулила и стащила! И может меня Маруська стыдить перед людьми и презирать меня, а я ей ни словечка ответить не могу.
Стешка больше не плакала. Она с тоской смотрела на поля, которые так любила, на хлеба, на вечернее небо и безнадежно говорила:
— Все теперь… Порву я с Петей, нет для меня больше Пети Жучкова, нет его… Пропала моя любовь! Конечно, я не пропаду, я еще отсюда уеду, и будете вы все меня вспоминать… А я уеду далеко-далеко и буду там искать себе счастье и найду необыкновенную любовь… большую-большую…
Солнце совсем закатилось за лес, поля покрылись дымкой, мы повернули домой. Стешка попросила меня остаться у нее ночевать. Всю ночь мы проговорили с нею, заснули только под утро.