Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 17)

Матрена была в восхищении. Здесь она уже не выдержала. Села на диван и давай реветь, да не тихо, а во весь голос.

Весть о том, что в совхоз переселилась Матрена, скоро долетела и до ее семьи. Прибежала Матренина мать. Тоже заплакала, потом крепким словом обругала Гаврюшу и всю его семью. А затем, осмотрев узелок, тут же пришла в неописуемый гнев.

— А одеяло игде? — вопила она. — А подушка? Две, две же дала тебе в приданое, от своего сердца оторвала, последние, так они, ироды, себе оставили? А стеганка? Игде стеганка? Хоть и не новая была, а все стеганка, а два холста? Два холста тебе дала, они куды подевались? Да я сама своими руками твою свекровь окаянную задушу, а все вещи выцарапаю у нее. Ну, погодите же вы, люди окаянные, завтра с муженьком своим заявлюсь к вам, уж я им сватовство устрою, дым коромыслом подниму, век меня не забудете!

Но тут Матрена твердо сказала:

— Не ходи, маманя. Они тебя обсрамят. Люди уж такие. И меня обсрамят. Только крик будет один.

— Это как же так не ходить? Богатство, значит, им оставлять?

Но тут в разговор вмешалась Стешка. Тоня уже успела сбегать за ней.

— А вы, тетя Феня, не волнуйтесь, — спокойно говорит Стешка. Лицо ее бледно и решительно, в потемневших глубоких глазах ее горит злой блеск. Когда она такая, голос у нее спокойный, но в этом спокойствии слышались такая сила и ярость, что люди обычно в таких случаях отступали от нее. Отступила и тетя Феня. Поняла — эта своего добьется.

Решили пойти вчетвером: Стешка, Тоня, Матрена и я. Матрене нужно было идти, так как мы не знали ее вещей. И шла она с охотой.

— Пусть посмотрят, — говорила она, — не пропала, не утопилась, человеком стала, при работе и при комнате. Гаврюша все мне говорил: что ты без меня? Да ничего, горшок пустой, одно слово — баба! А бабе без мужика — погибель одна. Вот брошу тебя, и останется одно только — головой в реку. А я вот она, приду человеком самостоятельным, — и широкое лицо Матрены осветилось горделивой и счастливой улыбкой.

Всю дорогу мы обсуждали, что сказать и как вести себя в доме Гаврюшки. Но получилось все иначе, чем мы представляли себе.

Мы вошли в избу и видим: сидят за столом Гаврюшка и отец его и едят пустую картошку с луком. Увидел нас Гаврюшка и замер, так с полным ртом картошки и остолбенел. У старика глазки забегали, но он захорохорился, хотя, видимо, и испугался.

— Чего пришли-то? И кто вас звал?

— А никто не звал, — ответила Стешка и села за стол, смеется да дерзко на Гаврюшку смотрит. Тот совсем испугался, с силой проглотил неразжеванную картошку и визгливо заорал:

— А я что? Я по закону. В сельсовете развелся. И справка у меня. А вы что ко мне пристаете? Чего привязались? И не жена она мне, не жена, зачем привели ее?

— А ты чего закудахтал, как курица? Чего орешь? — уже строго говорит Стешка. — И не жена она твоя, точно. Кто с таким дураком, как ты, жить-то будет?

И тут заговорила Матрена. Лицо и голос ее были спокойно-насмешливыми, и столько в ней было достоинства, что и сын и старик с удивлением уставились на нее.

— Да ты Гаврюша, не сомневайся, не приду я к вам больше. Человеком стала, в совхозе я, и при работе, и при своей отдельной комнате, самостоятельная теперь я. А пришла за вещами, что в приданом принесла вам.

— Костюм не отдам! — взвизгнул Гаврюшка. — Не отдам! И ботинки мои, режь — не отдам!

— Подавись ты костюмом своим и ботинками, они нам и даром не нужны, — говорит Тоня и смеется. — Вот испугался, смех на тебя смотреть!

— Вещи Матрены заберем и уйдем, и пропади вы все пропадом, нам до вас нет никакого дела, — строго и зло говорит Стешка.

Матрена степенно подходит к русской печи, залезает на нее и зовет меня:

— Даша, держи, я тебе свои вещи побросаю, — и кидает мне старое ватное одеяло, две подушки, овчину и стеганку.

Гаврюшка побежал за матерью. Та сразу в голос:

— Грабят! Народ честной, грабят! Не дам! Ведьма окаянная! — и бросается ко мне, вцепляется в одеяло и тянет его к себе.

Стешка рванулась к нам, с силой оторвала от меня старуху и сунула ее на скамейку.

— А ну, замолчи! — приказала она старухе и так на нее посмотрела, что та действительно замолчала. — Ты полегче со мной, — говорит Стешка и так улыбается, что даже нам страшно, — я, может, и впрямь ведьма, не знала?

При этих словах старуха в страхе перекрестилась.

— А ты постой, постой, не говори, отведи беду-то от избы нашей; а мы все отдадим, какие тут у Матрены вещи, все отдадим! Одеяло отдать можно, вроде подушки она приносила…

Старуха замолчала и не моргая смотрела на Стешку, время от времени она крестилась и что-то шептала.

Стешка говорит:

— Ты, Гаврюшка, иди открой сундук, там два холста Матренины, так ты их отдай ей.

Старуха побледнела, но сыну приказала:

— Отдай, Гаврюша, пусть с богом уходят.

Уложили мы вещи в узел и отправились с ними домой. Выходя из избы, я оглянулась и увидела: старуха стояла перед иконами и все крестилась.

Матрене жилось в совхозе хорошо. Рабочком ей помогал, большое внимание уделял ей Глебов. Когда у нее родился ребенок, чудесный мальчик, — он рос вместе с маленькими братьями и сестрами Матрены.

Сама Матрена скоро стала одной из лучших рабочих в совхозе. Уже когда я работала в МТС, узнала, что она вышла замуж за хорошего человека и жила с ним счастливо.

Когда в нашей районной газете появилась статья «О приданом и скороспелых женихах», все говорили, что инициатором ее был Александр Сергеевич Глебов. Газету с этой статьей зачитали у нас до дыр, да и не только у нас, а во всех колхозах района.

Стешка зазвала меня и Тоню на их колхозное открытое комсомольское собрание, посвященной этой статье. Длилось оно более шести часов, и на него сбежалась вся молодежь колхоза.

Собрание вел секретарь комсомольской ячейки Федор, открытое письмо четырех комсомольцев из деревни Новоселки В. Никонова, Н. Миронихина, Н. Юдина и А. Малафейкина читала рыжая Стешка. Читала она громко, выразительно.

«Мы против издевательства над человеческим достоинством девушки-колхозницы. То, о чем мы хотим рассказать комсомольцам и колхозной молодежи нашего района, нас волнует давно. Пережитки старого уклада крестьянской семьи еще живут в нашем колхозе.

Дикостью кажутся нам старые обычаи.

В нынешнем году женился молодой колхозник Василий О. на Нюре Р. Приданого взял 700 рублей и, кроме того, родители Нюры одарили подарками всех родных жениха. Долго думал отец Нюры, где взять деньги на приданое дочери, и решил продать свою телку, выданную ему колхозом как бескоровнику. Поженили Нюру с Василием (если не сказать — сторговали), пожила Нюра два месяца с мужем и пришла обратно домой к родителям. Прогнал ее Василий. Жизнь Нюры оказалась разбитой. А Василий, набивший себе высокую цену, думает жениться снова и без труда заработать еще 700 рублей».

Здесь Стешка остановилась.

— Вот сволочь-то какая! Повесить мало, — вздохнула и продолжала читать дальше:

«Молодой колхозник Кузьма К. возомнил, что он из всех женихов жених и приданого решил взять 1000 рублей с родителей своей невесты Марфы К. Родители Марфы пытались протестовать. Долго торговались с родителями Кузьмы. Кузьма поставил ультиматум: или 1000 рублей, или на вашей дочери жениться не буду. Торг закончился взаимными уступками. Кузьма решил приданого взять 700 рублей, но с оговоркой: родители Марфы должны дяде Кузьмы — Митрию купить подарок: брюки, рубашку и поясок.

Девушку не считают за человека. Дикий обычай превратился в хулиганство, в издевательство над девушкой-колхозницей. 16 мая колхозник М. с несколькими парнями из своей бригады, во главе с бригадиром С., подхватил гармошку и пошел сватать Пашу П.

На столе, в доме Паши, появилось вино, закуска. Зазвенели стаканы. Все перепились. Опьяневшая молодежь разошлась по домам, а скороспелый жених М. остался ночевать в доме Паши. Ушел он рано утром и больше не явился.

Колхозник Кузьма Г. Женился на колхознице Нюре М. Взял приданого 700 рублей. Пожил с ней полгода, прогнал Нюру и снова женился на другой девушке, и снова взял приданого 500 рублей.

Более передовая молодежь делает слабые попытки отбросить прочь дикие, рабские обычаи. Вася Р. хотел жениться по любви на Дусе Ч. Родители Дуси отказались дать приданое. Женитьба не состоялась. Родители Р. сказали сыну:

— И до порога не допустим бесприданницу!..

Нам, комсомольцам, стыдно рассказывать об этих позорных обычаях, об этой дикости, об этом безобразнейшем издевательстве над человеческим достоинством колхозницы-девушки. Мы просим помощи в борьбе с дикими пережитками прошлого. Мы просим помочь нам хорошо организовать культурно-массовую работу в нашем колхозе.

Мы обращаемся ко всем колхозницам, ко всем парням и девушкам нашего района с просьбой обсудить наше письмо».

Вокруг письма завязался ожесточенный спор: одни одобряли письмо, другие резко выступали против. Фроська запальчиво кричала:

— А ежели, к примеру, я некрасивая или парня своего не нашла, что же мне старой девой век вековать? Так прикажете? А я вот работаю, как сто чертей, да справлю приданое на тыщу рублей — вот мне и жених. А по-вашему, вам только женихи, что на морду смазливые? Не быть по-вашему, и статья эта дурацкая! Испокон веков за невесту приданое брали и брать будут!

У Фроськи нашлись союзницы, они шумели во всю глотку: