Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 8)
Стешка очень быстро сдружилась с трактористами. Знала к ним подход. Забежит на МТС, пошутит, посмеется, а рано утром, глядь, и трактор у нее на поле работает. Пока разберутся, кто прислал, да кто велел, — а поле уже вспахано и без всяких огрехов.
Как-то вечером забежала ко мне Стешка, вызвала на улицу.
— Идем завтра утром в МТС.
— Зачем?
— У меня дело к Гришке-трактористу, а ты на жизнь ихнюю посмотришь, тебе же интересно.
— Интересно. А с работой как?
— А ты мигом своих расставь, да бегом ко мне, а там недалече и МТС.
Всю дорогу в МТС я волновалась, мне казалось, что все сразу поймут, что мечтаю я стать трактористкой, и будут надо мной смеяться. А Стеша мне толковала, что хочет, чтобы Гришка на своем тракторе какую-то работу ей сделал, и все прикидывала, когда он сможет ей помочь.
Только вошли мы в МТС, кто-то уже кричит:
— Рыжая, привет, чего давно не была?
И Стешка тут же пропала. Она здесь была своей, а я осталась одна. Кто-то, проходя мимо меня, спросил:
— А это чья? Почему тут?
Ему ответили, что я со Стешей пришла, и больше уже никто не обращал на меня внимания. Я освоилась, подошла к машинам и стала смотреть, как их ремонтируют, и совсем забыла о времени, мне было очень интересно.
Но вот послышался взрыв смеха и звонкий веселый голос Стешки. Я пошла на этот голос и вскоре увидела группу трактористов, в их кругу Стешку. Она задорно плясала в своих стареньких лаптях и пела развеселую частушку про лентяя тракториста, растяпу и неряху, все смеялись и с восхищением смотрели на Стешку. А та вовсю плясала, копна ее густых рыжих волос разметалась во все стороны, и лицо ее среди этих рыжих волн казалось позолоченным, огромные глаза блестели, искрились, смеялись.
Когда мы шли из МТС, Стешка была очень веселой и все говорила мне:
— Ну что за наша МТС! Вот хороша-то, а? Где еще такую найдешь? Да нигде!
А у меня были свои мысли, свое волнение. Мне тоже очень понравилась МТС, мне хотелось работать в ней, быть у машин, научиться ими управлять. Я вновь и вновь вспоминала слова Глебова: «Так почему же тебе не стать трактористкой?» Так почему же не стать? — задавала я мысленно себе вопрос. Почему не стать?
Было воскресенье. Мы, подружки, сидели на бревне во дворе у Стешки и смотрели, как она мыла в деревянном корыте своих младших братьев, Ваську и Степку.
У ребят были густые рыжие волосы, которые слиплись от грязи и полны были песка. Стешка старалась промыть их, но это дело было сложное. Мыла у нее было мало, она где-то раздобыла этот кусок и теперь хотела растянуть его: вымыть братьев, искупаться самой, выстирать белье и оставить обмылочек матери.
Но промыть такие копны волос, как у ее братцев, и истратить мало мыла было трудно, Стешка сердилась и ругала их на чем свет стоит за то, что они такие грязные.
— А ты чего дерешься? — ревел Степка.
Васька молчал, но то и дело отбивался от ловких рук Стешки.
Стешкина бабка сидела на солнышке в своей овчине на полусгнившем пне и ворчала на Рыжую, что та в воскресенье моет братьев и стирает белье.
— Баб, ты не печалься, — спокойно говорила Стешка, — у меня с боженькой счеты, мы с ним всегда сговоримся, ты же меня знаешь…
Бабушка уставила свои мутные глаза на внучку, подумала, потом сказала:
— И впрямь у тебя свои счеты, ты у нас такая…
Какая она, бабушка не договорила, замолчала, а скоро и задремала, греясь на солнышке.
Стешка переделала все свои неотложные дела и стала одеваться, чтобы идти гулять.
Юбка у нее была старая и заплатанная, но коричневая кофта новая, Стешка очень ею гордилась. Сшила ее она сама из старой широкой юбки своей бабки. Эта юбка когда-то считалась особо праздничной, и бабка бережно ее хранила, даже своей дочери, матери Стешки, в свое время не дала, хотя та не раз ее выпрашивала.
А Стешке дала, хотя та и не просила. Подозвала к себе внучку, взяла своими худыми черными пальцами ее за плечи, в лицо глянула:
— Подрастешь еще малость, совсем хороша будешь, мало таких девок, все в тебе есть. Я тоже такая была. Одеть бы тебя, да где возьмешь-то? Что у меня в сундуке есть, все тебе передам. Ты поди сейчас, вновь переглянь все, выбери что-нибудь одно, я тебе и разрешу взять.
Стешка обрадовалась страшно. Из всех своих подруг только меня одну позвала, чтобы вместе с ней пересмотреть бабкино богатство. Там были три широкие юбки — две паневые, а третья коричневая из кашемира. Эта уже считалась очень дорогой, она была завернута в отдельную старенькую, чистенькую тряпочку и перевязана веревочкой. В сундуке была пара удивительно ловко сплетенных лаптей на маленькую ногу (и у бабки и у Стешки ноги были маленькие), несколько кофт старого фасона, два новых полотняных головных платка, два длинных холщовых полотенца с кружевами и третье вышитое самой бабкой красной и черной ниткой. Там же был мешочек, полный разноцветных лоскутков. Когда-то бабка собирала их, чтобы сшить лоскутное одеяло, но так и не смогла собрать на двухспальное. Мы долго рассматривали лоскутки и не могли на них налюбоваться, так уж они нам нравились. Этот мешочек с лоскутками казался нам целым богатством.
Стешка уговорила бабушку: взяла себе лапти, коричневую юбку и обговорила лоскутки — если доберет на двухспальное, то бабка отдаст ей этот мешочек с лоскутками, и Стешка сошьет себе новое, лоскутное двухспальное одеяло для приданого.
И вот сейчас Стешка надела свои новые, маленькие лапти, старенькую юбочку, коричневую кофту, и мы отправились гулять в лес.
Вскоре у нас разгорелся спор: если подходить с меркой «большого счета», то наша ударная прополка считается важным событием или нет?
После памятной беседы с Глебовым мы теперь постоянно рассматривали свои дела по мерке «большого счета», и здесь, обычно, у нас вспыхивали ожесточенные споры.
Для Стешки «большой счет» требовал чего-то исключительного, каких-то особых достижений, чего-то необычайного, а «какая-то там» прополка, пахота, уборка — все это, по ее мнению, были мелкие, обычные дела.
Маруся же Муравьева утверждала, что эти дела, выполненные на отлично, в рекордные сроки, например, исключительно высокий урожай — отвечают «большому счету». Я была согласна с ней.
Рыжая сердилась, кричала, что мы ни черта не понимаем, не представляем себе, что такое жить по большому счету, что мы мелкие, никудышные девчата, которые не умеют по-настоящему мечтать.
— А ты-то, ты-то о чем мечтаешь? — кричала Тоня Логинова. — Сама-то ничего сказать не можешь!
— Я не могу? — вскричала пораженная Стешка. — Я не могу? — Она остановилась, остановились и мы.
Стешка смотрела на нас своими огромными, сразу потемневшими глазами, и нам вдруг показалось, что она знает что-то такое, о чем мы и понятия не имеем.
— Я, может, колдуньей стану и уж тогда…
Нам стало как-то не по себе, и каждая из нас поверила, что Стешка добьется чего-то такого большою, такого важного, чего сами мы никогда не сумеем добиться.
Поздно вечером, уже совсем засыпая, думала я о Стешке, почему она сказала, что будет колдуньей? Ведь колдуний нет, она это знает, а ведь как серьезно сказала! О чем она думает? Кем хочет быть? Ведь не говорит.
А во сне мне приснилось, что Стеша все-таки превратилась в колдунью. Бегает она по своему полю и что-то бормочет, потом поет, руками разводит.
Мне страшно, но интересно. Подхожу к ней.
— Скажи, что ты тут делаешь?
— Колдую, чтобы урожай у меня был большой-пребольшой, такой, какой ни у кого во всем мире еще не был.
— А сможешь?
— Я все могу. Я ж колдунья!
А потом мы с ней копали картошку на ее поле, каждая картофелина весила по десять фунтов.
— Я еще не такую картошку выращу. Сама увидишь. Одной картофелиной колхоз накормлю. И турнепс у меня лучше всех, и лук я теперь выращивать могу. Все я могу. Хочешь, и тебе урожай такой же сделаю. Хочешь?
Через несколько дней рассказала я подружке сон. Она долго смеялась:
— Я, может, и вправду хочу такой урожай снять, чтоб даже ваш Глебов удивился и сказал: «Никогда не слыхал об таком урожае, что Степанида Ивановна вырастила». Это он от большого уважения назовет меня не рыжей Стешкой, а Степанидой Ивановной. Вот! Может, и выращу такой урожай, — и Стешка, прищурившись, посмотрела на солнце, рассмеялась и опять чудить: — Я ж родня солнцу-то, вишь, какая рыжая, волосы у меня цвет солнца имеют. Так ведь? Вот я накажу солнцу — давай, мол, мне небывалый урожай. Он мне и вырастит. Так уж и быть, прикажу ему, чтоб и твое поле не забывал!
Началась уборка. Работы сверх головы, и все же Стешка выбрала время и прибежала ко мне. Мы были в поле, копали картошку, вижу, кто-то быстро бежит по дороге. Сразу узнала: Стешка.
Прибежала, запыхалась, вид серьезный, в руках какую-то железяку держит. Отозвала меня от других, тихо говорит:
— Слушай, Даша, была я вчера тут… — замялась Рыжая, попыхтела, потом напрямик пошла: Лешка Кудрявый, дурак, пристал: идем, погуляем. Сам зовет, а сам смеется. Не смеялся бы — не пошла. А тут любопытно. Хмуро, ветер, грязь после дождя, а ему гулянка. Ну ладно, думаю, трактор твой стоит, делать нечего, вот тебе и гулять. А я днем не могу, копку картошки кончаем.
— А разве он к тебе ходит? — удивилась я.
— Ходит, не ходит, не в том дело. В общем, погода хуже некуда, а мы идем, гуляем. Я Лешке Кудрявому говорю: какой же дурак в такую погоду гуляет, один ты. А он мне: не один, а с тобой. Идем, смеемся, вдруг Лешка обо что-то споткнулся. Остановился, поднял. В темноте рассмотреть хочет. И рассмотрел. Болт. Лешка говорит: от вашей сложной молотилки. Кто-то, знать, до нее добрался, раздевает.