Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 50)
— А ежели не вытянем? Что тогда? — спрашивает Чукова. Кострикина подалась чуть вперед, будто собралась стремительно куда-то бежать, от всей ее стройной, высокой и сухой фигуры веяло покоряющей силой.
— Можем мы. Добьемся, надо добиться! — низким, необычным для нее грудным голосом сказала она. В ее словах была страстная убежденность, горячий, властный призыв.
У каждой забилась мысль о том, как можно работать еще продуктивнее, ведь нам-то казалось, что мы делаем все, что только возможно. Аня рассказывала нам о женской тракторной бригаде Анастасии Резцовой из Бронницкой МТС Московской области, добившейся огромных успехов, о тракторной бригаде Ани Кирюшиной из Тюкалинской МТС Омской области, о женской бригаде Красноармейской МТС Саратовской области, она говорила о том, как они добиваются большей выработки, и у меня рождались новые мысли, новые планы, наметки, как работать нам дальше, что ввести нового в нашу работу.
В бригаде у нас небольшая комсомольская группа, в нее входили Нюся Фомина, Нюра Стародымова и я. Нам необходимо было обсудить все, что сказала Аня Жильцова. Я выступила перед комсомольцами. Суть моих предложений сводилась к тому, что мы, борясь за первое место в стране, должны исходить уже не из установленных норм и планов, а из нашей фактической выработки. По плану мы должны давать в сутки на трактор, в переводе на мягкую пахоту, 8,5 гектара, мы же в среднем давали 10,5 гектара, то есть все вместе на 6 гектаров больше установленного плана. Вот из этой выработки, мне казалось, мы и должны были исходить, планируя нашу работу. Я предлагала еще повысить суточную выработку трактора на один гектар и давать в среднем за сутки каждым трактором вместо 8,5 гектара по плану — 11,5 гектара.
Бедная Стародымова! Она испуганно смотрела на меня, и наконец, не выдержала и, конфузясь, робко сказала:
— Дань, что скажу, можно?
— Конечно, говори.
— Ты правильно говоришь. И девчата, они так здорово работают, а я? Мне очень стыдно, я должна больше всех дать, я комсомолка. Я должна как Кострикина работать! Ну, куда я гожусь, как буду девчат звать такие нормы выполнять, когда сама-то!
— Что сама? Сама хорошо работаешь, — говорю я убежденно и ласково. — Ты не забывай, и мы никто этого не забываем: Кострикина работает трактористкой четвертый год, а ты первый, да какой там первый, еще месяца не работаешь, а уже добилась того, что каждый день выполняешь и перевыполняешь сменную выработку и далеко обгоняешь многих старых трактористок из других бригад.
Я говорила — и краска заливала лицо Ани, она смущалась, но ее большие открытые глаза наполнились такой детской восторженной радостью, что у меня тепло стало на душе и как-то спокойно, уверенно. С такими, как Аня, ничего не страшно, все трудности преодолеешь и самые сложные рубежи возьмешь.
В общем, мое предложение было принято. И я стала дальше излагать свои планы. Я говорила о том, что не надо биться за рекорды ради рекордов, в ущерб средней выработке. Наши трактора должны работать планомерно, без рывков, изо дня в день давая высокую производительность.
— Мы должны ввести такое правило, — говорила я, — мало, что ты сам добился высоких результатов, сумей передать свой опыт другим, подтяни их, отвечай за свою напарницу. Добейся, чтобы она вырабатывала столько же, сколько и ты. Если один из тракторов встанет, то работу остальных машин надо организовать так, чтобы они выполняли норму и того трактора, который стоит. Если какая-нибудь трактористка по какой-то причине не дала свою норму, ее напарница должна за нее доработать, выполнить полностью и свою норму, чтобы опять-таки выработка трактора равнялась 11,5 гектара. Согласны?
Фомина тут же откликнулась — она согласна. Аня же с беспокойством говорит:
— А как Маша? Ведь она все первой хочет быть, она такая замкнутая, строгая, к ней и не подойдешь, как она-то? Согласится ли за другой трактор работать, да всех за собой тянуть?
Договорились, что я и Нюся Фомина поговорим с Кострикиной.
На этом же собрании мы решили обязать Метелкину не в пятидневку раз, как она делала до этого, а ежедневно вывешивать листок, отмечать, кто что сделал за вчерашний день и как расходовал горючее. Этот листок, который мы решили назвать «Боевое донесение», должен был стать настоящей боевой сводкой. А я ежедневно буду давать каждой трактористке боевое задание.
Мы решили — ежедневно, как бы ни были заняты, проводить читки сводок Совинформбюро, при этом использовать географическую карту, чтобы каждая трактористка знала, где проходит линия фронта, где идут ожесточенные бои, где воюет наша Красная Армия. Читать очерки из газет и журналов о героизме наших бойцов, о доблести тружеников тыла. Раз в неделю проводить беседы о работе нашей МТС, о лучших тракторных бригадах страны, о ходе социалистического соревнования, два раза в неделю вывешивать «Боевой листок». Все это и раньше делала наш агитатор Нюся Фомина, но делала недостаточно, как решили мы теперь.
На другой день я долго говорила с Машей Кострикиной, за все наше знакомство с ней у нас впервые произошел такой сердечный разговор.
Подготовив в поле участок для ночной смены, я приехала к нам домой. Трактористки ночной смены, пообедав, опять легли спать, спали они в горнице. В полутемной кухоньке у небольшого оконца сидела одна Маша Кострикина, она расчесывала волосы и тихо пела свою любимую песню:
На фоне окна четко вырисовывался красивый овал ее продолговатого задумчивого лица. Маша не повернулась ко мне, оборвав песню, спросила:
— Ты чего?
— Хочу кое о чем поговорить.
— Девчата спят.
— И будить их не надо. Пусть спят. Поговорим пока вдвоем.
— Коли хочешь, говори, — уклончиво сказала Маша.
Подсела к ней.
— Тоскуешь? — участливо спросила ее.
Горькая усмешка проскользнула на ее тонких губах.
— Давеча Пелагея сказала мне: тебе, девка, горя мало. У тебя никого на фронте, извещения не получишь, пляши, пой. А мне за всех больно, за всех страдаю. Вот я сижу и думаю: там вот на фронте никто не знает, что есть такая Маша Кострикина и любит она всех бойцов, за всех переживает, думает…
И вдруг, повернувшись ко мне, она быстро заговорила:
— А вот ты мне скажи, почему это у меня парня своего не было? Хоть раз бы кто-нибудь в любви объяснился, ведь не было такого. А я не урод, все на месте, почему так? Почему никому не приглянулась? Был бы сейчас свой парень на фронте, я б ему письма писала, ох, какие бы письма писала. И чувств у меня в душе много, а кому их адресовать?
А мне любви охота, только знаешь, Даня, особой любви, нежной, — вот не могу сказать тебе, какой, — зашептала Маша, — но особой, красивой, как восход солнца. Вот знаешь, когда пашешь и солнце встает, его еще нет, только край неба позолотился, станет нежно-розовым, дымчатым, и вроде вся природа еще спит, но лучше этой минуты нет ничего на свете, вот такую бы любовь, да я за нее, Даня… — Она замолчала и отвернулась. Мы сидели молча, потом Маша опять повернулась ко мне и слабо улыбнулась. В ее улыбке было что-то страдальчески-горькое. Она заговорила тихо-тихо:
— Хочется мне сделать что-то очень большое, чтобы люди увидели, как люблю я их, как людские страдания у меня на сердце лежат, я, может, войну тяжелее Пелагеи переживаю, хотя на фронте у меня и нет родного человека.
Маша опять замолчала, и я почувствовала, что больше мне она ничего не скажет. Тогда заговорила я и рассказала о нашем комсомольском собрании.
Вдруг, неожиданно покраснев, Маша спросила:
— Разве плохо, что я хочу быть первой?
— Почему плохо, — ответила я, — только рекорды ради рекордов — бессмысленны, ради личной славы — ничтожны и никогда не принесут людям истинного счастья и внутреннего удовлетворения.
— Я понимаю, — горячо зашептала Маша, — понимаю, сама добилась — другого научи, и чем больше ты людей научишь, чем больше за собой поведешь, тем счастье глубже, тем ты нужнее, тогда и душа не будет тосковать. Ты знаешь, еще до войны тут парень был один, он как-то мне сказал: ты очень много о себе понимаешь и потому людей не замечаешь, вот они мимо тебя и проходят. Верно это, да?
Мы долго говорили с Машей, и я почувствовала, как нужен ей был этот разговор.
Решение нашей комсомольской группы обсудила вся наша бригада и полностью его приняла. Итак, мы стали бороться за первое место среди женских тракторных бригад страны.
Работу в колхозе имени Ленина мы закончили, и нас послали в артель «Знамя коммунизма» Горяйновского сельсовета.
В правлении колхоза, когда я туда вошла, народа почти не было. Две пожилые женщины разговаривали с каким-то пожилым мужчиной, сидевшим за обшарпанным письменным столом. Люди замолчали и выжидающе смотрели на меня.
— Я бригадир, — начала было я. И тут же все заулыбались.
Мужчина, — это был председатель колхоза Леонов, — удивительно проворно для своих лет выскочил из-за стола и ко мне:
— Гармаш? Приятно, очень приятно, чрезмерно рады, мы уж вас ждали, ждали! Когда трактора придут? Завтра? А мы уже вам избу приготовили, лучшую у нас в деревне, мяса вам выписали, моченых яблок достали, медку к чаю.
— А возчика горючего, воды, сеяльщиков выделили? — спросила я.