Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 49)

На другое утро колхоз прислал к нам других колхозников, опять мальчишек двенадцати-тринадцати лет.

Я снова поехала в правление, Гудкову я высказала все, что кипело у меня на душе.

— Чего кричишь? Чего кипятишься? — мрачно говорил Гудков. — Разве я все это не понимаю? Да кого я тебе дам? Едем со мной в поле, сама выберешь народ, согласна?

Поехали. Дорогой Гудков спросил, довольны ли мы квартирой, питанием. Ответила, что довольны.

— Ну, вот ты обижаешься. А насчет помощи — сама сейчас увидишь, сама и выбирай.

На полях пахали. Это участки, которые тракторами не осилить. Пахали на лошадях. За плугами шли женщины. Тут были и молодые, и старые. Лошади и женщины устали. Лошади махали головами, низко опуская их к земле, словно кланялись ей, напрягаясь, они тащили плуг, глубоко врезавшийся в землю.

Женщины горбились над плугами, надавливая жилистыми руками на их ручки. Их лица, загорелые, черные, обожженные весенним солнцем, выглядели уставшими.

На другом поле женщины пахали на быках, которые, лениво передвигая короткими ногами, нехотя тащили за собой плуги. Женщины неистово ругались и кричали на быков, понукая их, но быки оставались совершенно равнодушными к ругани и крикам и продолжали медленно и важно вышагивать по полю.

— Видела, чем у меня люди заняты, а ты говоришь?! — обращается ко мне Гудков.

— Видела, — отвечаю, — ну и что? У Зайцева тоже пахали на лошадях и на быках, а все же он дал нам хороших сеяльщиков. А теперь скажите, зачем меня сюда привезли, свободного времени у меня нету зря по полям ездить.

— Как зачем? Ты же грозилась уехать с тракторами, если сеяльщиков хороших не дам. Так вот, коли нету у тебя совести, бери из этих колхозников, кого хочешь, ни слова не скажу, только не угоняй трактористов. Я вижу, ты девка с норовом.

Ох же и сердито посмотрела я на Гудкова, взяла вожжи из его руки и поехала к своим тракторам.

Только выехали на дорогу, видим — идет женщина. Еще молодая, крепкая, с подростком лет четырнадцати-пятнадцати, тоже здоровым и крепким парнем. Тот везет пустую тележку. Оба почтительно поздоровались с председателем. Он нехотя кивнул.

— Кто такие? — спросила я его.

— Кто? Лодыри. Парень-то еще ничего, а уж мать, — и он махнул рукой.

— А откуда идут?

— Черт их знает. Наверно, с базара.

— Оба здоровые да крепкие, давайте мне в сеяльщики.

Гудков усмехнулся.

— Эк ты! — Но лошадь остановил. Мать с сыном поравнялись с нами.

— Пелагея, откуда идешь-то? — спросил женщину председатель. Она еще ничего не успела ответить, как паренек выпалил:

— С базара, картошку продавали.

Гудков нахмурился, лицо его стало тяжелым.

— Срамота! В такое время по базарам бегать! Ну, погоди, я те выведу на свет божий, ты у меня еще попляшешь!

— Ой, батюшка, да не кричи ты так, — завиляла Пелагея, — да деньжат очень нужно, а тут картошка в цене хорошей, да один денечек, а завтра за двоих наработаю, честное слово, наработаю…

— Будете с Ванюшкой работать сеяльщиками у трактористок.

— Ладно, — покорно сказала женщина. — Куда завтра утром приходить-то?

— Не завтра, а сейчас прямо начнете.

— Сейчас? — вскричала Пелагея. — Не емши, не пимши? Да ты рехнулся.

Парню стало стыдно за мать, он глянул на меня, дернул мать за кофту и мне:

— Это к вам, что ль? Вы бригадир?

— Бригадир. Да смотрю на вас во все глаза, не стыдно-то в такое время по базарам бегать. Комсомолец?

— Нет, не комсомолец. Куда ехать-то к вам?

Трактористкам я рассказала, как раздобыла этих работников. Все они набросилась на Пелагею, стали ее стыдить. Сначала Пелагея отругивалась, а потом жалостно сказала:

— Да у меня, окромя Ваньки, еще трое, один меньше другого, да каждый разут, раздет. Сейчас на толкучке любую одежонку купишь, на картошку меняют, вот я и бегаю, продаю и меняю, об них, об чертях своих думаю. Вон Ванька-то от меня сейчас рыло воротит, стыдится, а калоши-то новые, что купила ему, схватил да еще припрятал. Теперича во всем мать виноватит. Да я сама и голая прохожу, много мне надо. Все для них! А вы, девчата, меня совестите, мне самой, может, стыдно…

И действительно, Пелагее, видать, было стыдно. Работала она с охотой, ловко, умеючи, старалась. Перед нами заискивала, будто извинялась. Хорошо управился и Ванюшка — ему нравилась наша работа. Как-то он сказал:

— Решил, пойду учиться на тракториста.

Мать головой покачала, тяжело, с тоской вздохнула:

— Куда там, коли война не кончится, через годик в армию, на фронт. А от мужика все весточки нет, давно нет…

Поработала Пелагея два дня, а на третий предупредила, что придет только с полдня.

— Хоть режьте, хоть вешайте, а завтра с утра не приду, — категорически заявила она. — Когда еще картошка в такой цене будет? Да никогда. А у меня ее — мешков много. Я сейчас целое царство на нее куплю. Сбегаю на базар, да и обратно вмиг. А Ванюшку вам оставлю, пусть работает, одна справлюсь.

Никакие наши слова и увещевания на Пелагею не подействовали. Съездила она на базар, втридорога продала картошку и накупила всякого товару: и рубашки ребятам, и штаны, и куртки, ботинки, себе сапоги, — в общем, действительно «целое царство».

— Я денег с собой прихватила, что выручила еще от той картошки, когда председатель меня поймал, — взахлеб рассказывала Пелагея. — Мы тогда с Ванюшкой везли, так целый воз сволокли. Да я и одна много увезла, мне что, сила пока есть, я вон какая, что яблоко наливное.

Она действительно была в соку — полногрудая, статная, загорелая, жизнь так и играла в ее красивом лице, в оживленных черных глазах, в дерзкой, манящей улыбке.

— Эх, вернулся бы только с фронта Федор, да я ему еще десяток детей нарожу, один крепче другого, богатырь к богатырю, невест нарожу, женихов нарожу. Эх, девки, жить да жить бы, а тут эта война окаянная. Ну, ладно, как кончится война, мы еще покажем себя, какие мы есть любезные, разлюбезные! И-эх!

Разошлась Пелагея, щеки разрумянились, глаза блестят и ругать-то ее у меня язык не повернулся, а ведь я с утра, оставив все свои неотложные дела, работала за нее сеяльщицей.

Пелагея проворно подхватила мешок и бегом к трактору, в это время к нам подходила машина Стародымовой. Я собралась было уходить с поля, как увидела на дороге почтальона. Девушка шла быстро, легко неся на плече почтальонскую сумку. Идет к нам, значит, кто-то из нас получит письмо. Не мне ли? Эта мысль сразу обжигает и радостью, и страхом: что несет письмо? Какое известие?

Письма пришли мне, Стародымовой, Фоминой и Пелагее. Я беру письмо Стародымовой и бегу к ее трактору, чтобы передать небольшой воинский треугольник.

Вдруг нечеловеческий вопль разнесся по полю. Я в страхе оглянулась назад. Пелагея, схватившись руками за голову, дико кричала. Я сразу все поняла, сердце сжалось от нестерпимой боли и куда-то покатилось, ноги стали ватными, силы покинули меня. Я отдала письмо Ане и, преодолевая охватившую меня слабость, бросилась к Пелагее.

Она сидела на земле, вцепившись в свои волосы, зажмурив глаза, и кричала, кричала:

— Убили! Убили! Нет моего родимого, нет моего Феденьки, убили! Убили!

Я наклонилась к несчастной женщине, но она с силой оттолкнула меня, бросилась оземь, начала кататься и все кричала, кричала…

Я побежала на соседнее поле, где работал Ванюшка. Добежала, стараюсь говорить спокойно, ласково, а у самой слезы по щекам бегут.

— Иди к матери, — говорю парнишке, — письмо с фронта.

Ванюшка побледнел, спросил:

— Извещение?

— Извещение, Ванюшенька!

Он побежал к матери. Я встала на его место. Надо мне мое письмо вскрыть и прочесть, а я не могу. Смотрю на него и вся дрожу, а тут подходит трактор Анисимовой. Подхватила я мешок — и к машине. Засыпала зерно. Вскрыла письмо — от Михаила. Жив!

Наша работа в колхозе имени Ленина подходила к концу, когда в бригаду приехала Жильцова. Кончалась ночная смена и шла передача тракторов. Мы все заторопились, чтобы закончить поскорее техуход и сэкономить минут десять для разговора с Аней. И вот мы все собрались около Жильцовой, ждем, что она скажет. Аня радостно говорит:

— По последним сводкам, девчата, ваша бригада заняла сейчас в области первое место, вы обогнали такие сильные бригады, как бригады Бортаковского, Пирожкова, Клинковской, Коноваловой. Поздравляю вас, друзья. Ура!

— Ура-а-а! — закричали мы.

Жильцова минутку подождала, с сияющей улыбкой смотря на нас, потом весело заговорила, и мы смолкли…

— Молодцы вы, девчата. Боритесь теперь за первое место в стране. Родина, фронт ждут от вас победы, ждут хлеба, мяса, молока! Помните об этом каждый день, каждый час, каждую минуту. Будьте гвардейцами трудового фронта.

— Первыми во всей стране?! — пораженно говорит Демидова.

— Ой, девчата, как здорово! — всплеснула руками Анисимова.