Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 48)
Девчата слушали меня с большим вниманием и интересом, а потом мы говорили о том, что сейчас человек расценивается только одной меркой: что он дает Родине, что он делает для победы над лютым врагом. В этот вечер мы все заснули какими-то очень счастливыми.
Проснулась внезапно. Будто меня кто-то разбудил. Обожгла мысль: от Михаила давно нет писем. Как уехала в «Красный пахарь», еще ни разу к нам в бригаду не приходил почтальон. Писем нет. Аня бегала домой узнавать, нет ли весточки с фронта, у нее воевали отец и брат. Писем ей не было. Не было и мне. А может быть, пришло уведомление, и мать с Нюрой хоронятся от меня? Мне стало жутко. Я встала с постели, подошла к окну. Темень страшенная. Но мне ясно: сейчас я оденусь и двинусь в МТС.
Я не была дома уже восемь дней, как моя Люсенька?
В общежитии все спали. Когда я стукнула в дверь, мать переполошилась. Открыла. Я сразу с вопросом:
— От Михаила весточки есть?
— Нету.
— А может, что скрываешь?
— Да будет тебе, — сердится мать, — есть хочешь?
— Нет. Люсенька как?
— Как, как! Уморилась с ними. То она кричит, то Толик, вас с Нюрой все нет и нет, тяжко одной.
Дочь спала. Я постояла около зыбки, посмотрела на дочку, заплакала. Мать приласкала. Постояла в обнимку с ней минут пять и опять в дорогу. Поехала в поле к девчатам.
Встретил меня Афиногенов. Он дежурил ночью. Сказал, что барахлит мотор у Кочетыговой, придется утром менять кольца. Кольца у нас есть, мы заранее приготовили их с Колей.
Дошла до участка Кострикиной. Слышу: Маша поет. Ночью, чтобы не заснуть, она часто поет. Пела она хорошо, только песня была уж очень грустной. Что с ней?
О своем настроении, о своих мыслях она никогда не любила говорить. Видимо, очень скверно у нее на душе.
Маша приглушила мотор.
— О чем печалишься? — кричу я.
— Ночь уж очень темная. Души погибших маются в этакую ночь. Маются, Даша.
— Да что ты говоришь? Мертвый — он мертвый, и его ничто не терзает. О чем ты, Маша?
— Все знаю, а как мне жалко тех, что на фронте погибли, ведь сколько их, которых даже не похоронили, а так… Враг вырыл со злобой яму, пошвырял туда наших-то убитых. А это все солдатики-то молоденькие да пригожие. Вот о чем все думаю и думаю.
Часа три пробыла я с Машей.
Стало светать. В серых сумерках лицо Маши было особо строгим и сухим. Я попрощалась с ней, поцеловала, говорю: «Не горюй, скоро победим врага, а там все вернутся с фронта, а тех, кто погиб, мы никогда не забудем».
Я пошла к Демидовой.
Голос у нее был хрипловатый, надорвала его на многолюдных собраниях и митингах. Она приветливо поздоровалась с нами и сразу приступила к делу. Она сказала о том, что мы, заняв первое место среди тракторных бригад Рыбновского района, должны бороться теперь за первое место в области.
— Девчата, бейтесь за первенство, — жарко говорила она. — Но учтите, у вас сильные соперники. Слыхали про Клавдию Клинковскую из Кораблинской МТС?
— Слыхали, — дружно ответили мы.
— Она все время шла впереди, а сейчас ее обогнала тракторная бригада Кати Коноваловой из Мервинской МТС. Эти обе женские тракторные бригады очень сильные, но вы не намного сейчас отстали от них, так что давайте нажимайте, товарищи, нажимайте! Вы должны все время помнить — фронту нужен хлеб, вы должны помнить — тылу, рабочим, женщинам, старикам и детям нужен хлеб. Там, на фронте, не жалеют своей жизни, здесь, в тылу, не жалейте своих сил. Все для фронта, все для победы!
Пора по рабочим местам, начинается пересменка.
Мои слова — боевой приказ. Все бросаются к тракторам. Закипела работа. Девчата работают сверхударно. Пыль над полями стоит столбом, шум, грохот от машин, но девчата уже привыкли ко всему этому.
Вдруг у Чуковой заглох мотор. Я к ней. А Дуся (вот уж на нее не похоже!), выбиваясь из сил, пытается завести трактор. Я ей помогаю, мотор заведен, и вдруг я вижу: баночки под отстойником нет, капли горючего уходят в землю.
— Где баночка?
— А потеряла, — спокойно отвечает Дуся, — поди, оторвалась, а где уж тут ее искать. Я работать тороплюсь, мы же взялись обогнать Клинковскую и Коновалову.
Досада закипела во мне, сколько раз мы говорили о горючем, о том, что необходимо его экономить, беречь каждую каплю!
Я не могу сдержаться, говорю гневно:
— Ладно, ты потеряла, но около бочки с водой стоит запасная баночка, могла же ты послать за ней прицепщицу?
— Ой, Даня, — с досадой отвечает Дуся, — да не до баночки мне, все мысли только об одном: посеять побольше, не могу я сразу обо всем думать, это какую же голову иметь-то надо! А ты уж больно все сразу хочешь!
И Дуся с обиженным видом садится на трактор, начинает сеять, а я бегу за баночкой и скоро прилаживаю ее к отстойнику Дусиного трактора.
На следующий день в «Боевом листке» Фомина поместила очерк из газеты о танковых боях, под очерком красным карандашом написала данные, кто сколько из наших трактористок сэкономил горючего. Таблица показала, что меньше всех сэкономила Дуся. Тут же сообщалось о ее проступке. Крупно было написано:
«ДУСЯ, БЕРЕГИ ГОРЮЧЕЕ ДЛЯ ФРОНТА!»
Была в МТС. Приехала туда рано утром. Застала и Евтеева, и Малова. Оба горячо поздравили с успехом, Евтеев откровенно сказал:
— Думал про твою бригаду: справитесь с «Красным пахарем» и отлично. А девчата взяли да к 16 мая посеяли, еще ни в одном колхозе тракторные бригады сев не окончили. Молодцы, ей-ей, молодцы. Давай договоримся — темпов не снижать. Согласна? Ну и хорошо. А теперь поезжайте в колхоз имени Ленина Козловского сельсовета. Помочь им надо. Дела там идут плохо. Председатель ихний, Гудков, все плачется, нас ругает, да и есть за что ругать. У Иванникова там два трактора стоят, ремонтирует уже который день, а в артели дел невпроворот. Так поезжайте, подмогите. Я звонил Гудкову. Они ждут вас.
Глава восьмая
Пока мы занимались тракторами, Поля Метелкина в Житове уложила все наши вещи на подводу, что прислали из Козловки, и перевезла их в избу, которую нам выделили там.
На лошади я обогнала девчат, приехала в правление артели имени Ленина. Председатель колхоза Гудков уже поджидал меня. Это был пожилой и малоразговорчивый мужчина. Его большое расплывшееся лицо было мрачным, он встретил меня неприветливо. Строго посмотрел и буркнул:
— Приехали?
— Едут.
— Смотри, чтобы не подвели, как тот щелкопер Иванников. Зайцев хвалил вас. Чтоб и у нас, как у Зайцева.
— Сеяльщиков выделили? — спросила я.
— Есть.
— А возчиков воды, горючего?
— Все есть.
Мы поехали с ним в поле. Я осмотрела пашню, наметила пункты заправки водой, горючим, прикинула, откуда удобнее заезжать.
Пришли наши трактора. Началась работа. Но очень скоро в этом колхозе начались у нас неполадки.
Явились к нам колхозные сеяльщики — один меньше другого, мальчишки лет по одиннадцать-двенадцать. Увидела я их, гнев меня охватил. Смеется что ли Гудков? Сам работу спрашивает, а сеяльщиков прислал чуть не грудных детей. Не могут же эти дети таскать тяжелые мешки!
Демидова предлагает:
— Даня, ты поезжай в правление, требуй других сеяльщиков, а мы пока поработаем за сеяльщиков, поможем девчатам.
— Это после ночной-то смены? — возражаю я.
Кострикина была мрачной и задумчивой, она стояла поодаль и сухими, уставшими глазами смотрела в поле. Казалось, наш разговор совершенно ее не трогал, но тут она обернулась и твердо сказала:
— Надо остаться, не можем мы выработку сокращать. На нас уже вся МТС смотрит.
— Да это само собой, — говорит Демидова, — а вот сроки сева упускаем, вот что страшно. Земля сохнет.
Жаль мне было девчат, ночная работа тяжелая, устали они, но под их давлением согласилась. Трактористки ночной смены остались за сеяльщиков. Я же поехала в колхоз.
В правлении было много народа, Гудков о чем-то говорил, но когда я быстро вошла в комнату, тут же его перебила, дала ему настоящий бой. Все выслушали меня молча.
— Завтра пришлю других, — коротко сказал Гудков, — сегодня не смогу.
Возвращалась в поле очень расстроенной. Мучила мысль о том, что я совершенно неправильно сделала, разрешив девчатам ночной смены работать за сеяльщиков. Впереди еще огромная работа, нужны высокие темпы, а я растрачиваю силы девчат.