Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 33)

— В Чуриловке был немецкий коннозаводчик Рупперти, — вспомнил Иван Степанович, — там окрест лучшие земли ему принадлежали.

— Точно, ему, — подтвердил дед Егор. — Этот сразу прибежит.

— А князь Кропоткин? — напомнил Василий. — Тот пятнадцать тысяч десятин леса имел. В Кузьминском его хорошо помнят. Прижимистый. Народ уж больно плохо там жил. Малоземелье душило. Сохой пахали. Помню я, поди, это было в двенадцатом годе, два кулака заимели по плугу и сенокосилке, так все Кузьминское сбежалось на плуги-то посмотреть!

Мне было дико слушать эти разговоры, я не могла даже представить себе, что земля будет принадлежать какому-то одному человеку! Вдруг пашня, которую я обрабатывала трактором, будет принадлежать не колхозу, а какому-то хозяину, какому-нибудь Рупперти. А он захочет — даст мне работу, не захочет — выгонит.

Я вспомнила весну, когда приехала из Сапожковской школы после тяжкого разрыва с Александром. Мне казалось, что я никогда не оживу. И вот началась пахота, — и там в поле огромная сила родной земли вернула меня к жизни.

Мое счастье, мое право обрабатывать нашу землю — пахать, сеять, ухаживать за посевами, собирать урожай и давать людям хлеб — все это хочет отобрать у меня враг. Его солдаты, пушки, танки стремятся расчистить дорогу для какого-то Рупперти, чтобы он пришел и отобрал у нас все, чтобы он стал хозяином и моей земли, и меня самой. Никогда! Никогда этого не будет!

И будто читая мои мысли, дед Егор сказал:

— Только хозяину этому мы не покоримся, в лес к партизанам нам прямая дорога.

— А ты говори больше, — рассердился Василий. — В таком деле молчать надо.

Ночью была такая сильная канонада, что вся деревня не спала. Свекровь моя страшно перепугалась, забралась на печь и оттуда каждую минуту спрашивала:

— Фашисты пришли? Идут уже, да?

Мы с Иваном Степановичем то и дело выходили на улицу. Далеко у Рыбного багрово светилось небо, и время от времени оттуда доносились гул самолетов и грохот взрывов.

Весь день был очень тревожным. Вдалеке разрастался пожар, и ветер гнал к нам в Козловку дым и гарь. Канонада не ослабевала и только к ночи немного затихла.

Мы легли спать не раздеваясь. Долго не могли заснуть, перешептывались. К утру я заснула, и мне приснился тяжелый сон: открывается дверь и входит огромный рыжий фашист, он так велик, что заполняет всю комнату, — я съеживаюсь, чтобы он не увидел меня, прячу под себя Люсю, холодный ужас сжимает мое сердце.

Гитлеровец заглядывает ко мне в боковушку, он зло смеется, у него огромные гнилые зубы и бешеные глаза. Он протягивает длинную волосатую руку и с силой вырывает у меня дочку. Люся вскрикивает и заливается громким плачем, а тот, продолжая смеяться, ударяет ее о косяк двери. Раздастся огромной силы взрыв, дом сотрясается, я кричу и вскакиваю с постели, бросаюсь к девочке, она спит и во сне подергивается, личико у нее красное от отблесков пожара в окне.

В боковушку заглядывает Иван Степанович, шепчет:

— Никак немцы в деревню вошли.

Марья Алексеевна тихо всхлипывает.

Я выхожу к ним, мы смотрим в окно. Перед сном, когда тушили свет, мы снимали затемнение, чтобы было видно, что делается на улице. От пожара в деревне светло, снег кажется красным, залитым кровью.

Мне страшно, но я надеваю полушубок. Иван Степанович останавливает меня:

— Не ходи. А то еще пристрелят.

— Все равно, — отвечаю я и выхожу на улицу.

Огонь полыхает на станции Рыбное. Снег, дома, деревня — все залито багровым светом. Дышать трудно — дым, гарь, пепел.

Тихо. Никого. Возвращаюсь домой.

На рассвете бомбили Кочетовку и Дивово. В воздухе то и дело завязывались воздушные бои, немецкие самолеты бомбили Московское шоссе. Было жутко.

Через нашу деревню, проселочными дорогами пошли нескончаемыми потоками к фронту наши войска. Шли сибиряки.

На всю жизнь запомнила я, как стояли мы у обочины дороги и провожали идущих солдат. Это были крепкие рослые бойцы, и столько в их молодых, мужественных лицах было силы и уверенности в победе, что мы все приободрились. Они обязательно разобьют и отгонят врага от Москвы. Солдаты окликали нас:

— Эй, молодухи, идемте с нами фрицев бить!..

— Бабоньки, ждите нас, набьем фрицам морды, вон выгоним да к вам пировать придем!

Их веселые голоса, прибаутки и шутки еще больше вливали в нас уверенность в том, что враг скоро будет разбит…

И вот наконец 13 декабря мы читали важное сообщение:

«В последний час. Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы. Поражение немецких войск на подступах к Москве».

…Нет, словами рассказать трудно, как мы радовались, когда пришло известие о том, что фашистов разбили под Москвой, враг отступает!

Люди плакали от радости, смеялись, бегали друг к другу, поздравляли, целовались, и всем хотелось быть вместе, никто не мог усидеть в своей избе.

Со всех сторон потекли к нам известия. Рассказывали о тех ужасающих зверствах, что творили гитлеровцы на оккупированной земле. Расстреливали, вешали, закапывали живыми в землю, грабили.

В нашей области в городе Скопине фашисты продержались всего одни сутки, и за это время они успели зверски замучить 28 жителей города. От рук гитлеровских палачей погибло шесть трактористов.

В селе Змиевка Чернавского района фашисты повесили на телеграфном столбе комсомольца Николая Тюрина. Труп его висел две недели — гитлеровцы не разрешали хоронить.

Только в Чернавском районе фашисты сожгли и уничтожили двенадцать школ, четыре больницы, почту, радиоузел, амбулаторию, родильный дом, детские ясли, типографию, два зернохранилища и другие общественные здания. Они расстреливали маленьких грудных детей за то, что те плакали ночью и мешали им спать.

Я с ужасом думала: что было бы с нами, если бы фашисты ворвались к нам в Козловку?

2 января 1942 года Комитет обороны снял с города осадное положение.

Пришел из правления колхоза Иван Степанович:

— А я с новостью. В правление из МТС звонили, просили тебе передать, чтобы ты туда зашла. Сходи-ка. Никак, работать зовут.

Прибегаю в контору МТС, а там Евтеев сидит. Я так обрадовалась, что бросилась к нему, и он встал, обнял, поцеловал и говорит:

— Вот что, Даша, врага отогнали, надо нам браться за дело. Собирать и ремонтировать технику. Готовиться к посевной. Есть постановление райкома партии и райисполкома. МТС должна немедленно развернуть работу. Когда сможешь начать работать?

— Завтра! — выпалила я.

— Прекрасно, — обрадовался Евтеев, — утром прямо ко мне в кабинет приходи.

Мать и Нюра пошли со мной в Козловку, чтобы помочь принести вещи.

Быстро собралась, укутала Люсю, попрощалась с Марьей Андреевной. В глазах Ивана Степановича стояли слезы. Я крепко его обняла и поцеловала.

— Не поминай плохим словом, — сказал старик. — Я крепко к тебе привязался и внучку полюбил. Вылитая она Михаил.

Утром рано я была в кабинете у Евтеева. Он сразу к делу перешел:

— Харитонов в Кольчуковской МТС готовит наши трактора для отправки сюда, — говорил директор, — пока он там — принимай мастерские.

— Мне быть заведующей мастерскими? Ой, Василий Петрович, да я не справлюсь.

— Что значит не справишься? Раз надо справиться значит, справишься. Ты Сапожковскую школу механиков кончила.

И я стала заведовать мастерскими.

Прежде всего, было необходимо собрать технику. Мы сообща составили карту, где и что нами было спрятано и закопано. Потом разбились на бригады и распределили, между собой участки.

Утром, во дворе МТС, собралось много народа, пришли все, кто у нас работал. У всех было приподнятое настроение и огромное желание найти как можно больше техники.

Шли цепочкой. Впереди я, за мною Нюра Демидова, Клава Деднева, Дуся Чукова, Катя Кочетыгова, Полина Титова. Идти было трудно — по сугробам, утопая в снегу по пояс. Был сильный мороз, лицо резал холодный ветер, мы скоро устали, прекратились шутки, смолк смех.

Но вот показалась поляна, знакомые кусты. Они засыпаны снегом, но мы с Нюрой сразу узнали это место. Здесь мы запрятали две сеялки.

Снег глубокий. Мы долго его откапывали. Наконец показались машины. Но их не вытащишь — вмерзли в землю. Взялись за ломы. Дело подвигалось медленно. Работать было очень тяжело. Наконец вырубили сеялки из промерзлой земли, сложили их вместе, воткнули ветки, чтобы сразу найти, когда приедем на лошадях.

На следующий день началась метель, дул северный ветер, крутил снег. И все же мы пошли работать в овраг. Только к вечеру удалось откопать колеса и кое-какие другие детали. Вдруг Демидова вскрикнула.

— Рама! Это наша с тобой, Даша, рама!

В этот раз мы вернулись с богатыми трофеями.

В холодных мастерских и во дворе МТС росли груды поломанных молотилок, сеялок, борон и других сельскохозяйственных машин. Появились и инструменты. Заработали мастерские, начался ремонт техники.

В кабинете у Евтеева шло заседание совета МТС. Тут были и наши руководящие работники, и председатели колхозов. Обсуждался вопрос о возвращении тракторов из Кольчуковской МТС.

Наши трактора колесные. Своим ходом по зимним дорогам им не пройти. Следовательно, их нужно привезти на санях в разобранном виде. Чтобы успеть подготовить трактора к посевной, перевозку откладывать нельзя. Шел разговор о том, какие колхозы и сколько могут выделить транспорта. Дорога предстояла тяжелая, груз большой, так что в сани необходимо было запрягать пару лошадей. А где их взять?