Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 32)
Спорили мы долго, но уговорить их не смогли. Михаил должен был сопровождать трактора в Мордовию, и мы решили, что я с Люсей поеду с ним.
Продолжали разбирать и растаскивать машины. И вот все закончено. Мы собрались в мастерской. Пришли Евтеев, Метелкин, Харитонов.
Сидели на верстаках, станках, ящиках, перебрасывались незначительными фразами, но за этими будничными ничего не выражающими словами скрывались наши тяжелые переживания.
Василий Петрович хрипло сказал:
— Вот что, ребята… За мастерскую надо браться.
Мы встрепенулись.
— Ничего не поделаешь, — еще тише сказал Евтеев. — Нельзя же ремонтные мастерские врагу оставить.
У окна сидел Харитонов. Лицо его черным стало. Не вставая, он ударил молотком по стеклу окна. Оно разлетелось вдребезги. Этот удар прозвучал как сигнал. Мы начали разорять свою мастерскую. Когда все закончили — разошлись по домам. Через сутки трактора должны были двинуться в путь.
Вечером Люсе стало плохо. Температура была высокой — 39,5. Позвали фельдшера. Тот сказал, что очень рискованно в таком тяжелом состоянии везти ребенка. Михаил нервничал. Ходил по комнатам, молчал. Наконец сказал:
— Ясно, со мной ты ехать не можешь. Но и в МТС тебя оставлять нельзя. Враг может прорваться с тыла. Надо тебе переехать к моим родным, в Козловку.
Я понимала, какая опасность грозила мне, если бы враг пришел сюда: муж — член партии, ответственный работник, я сама комсомолка.
Дали знать брату Михаила и договорились, что он заедет за мной и Люсенькой. Михаил приготовил немного зерна, муки, картошки, гречихи — и все это я должна была везти с собой в Козловку.
Ночь мы не спали, все говорили, говорили с Михаилом, а с рассветом вышли во двор МТС провожать тракторную колонну.
Мы стояли и смотрели, как трактористы заводят машины, и у всех по щекам текли слезы. Мучительные слезы! От горя у нас разрывались сердца, но мы молчали.
Взревели машины и поползли друг за другом из ворот МТС. Мы шли рядом и старались улыбаться, кричали какие-то слова, но за рокотом машин их никто не слышал. Провожали долго, обратно шли тяжело, медленно.
МТС опустела. Мастерские стояли мертвыми — только на полу валялось разбитое стекло и высились остовы разобранных станков.
На следующее утром за мной приехал брат Михаила и отвез меня с Люсей в Козловку.
…Хмурое холодное утро. Вдалеке глухо бьют зенитки. Мария Андреевна, мать Михаила, встала рано, затопила русскую печь, сварила жирные щи, напекла булок. С оборонных работ на сутки приехала ее дочь Поля, моя золовка. Она иззябла и устала. Оборонные работы были очень тяжелыми, но как я завидовала Поле! Когда она уходила, я долго смотрела ей вслед.
Жить вдали от дома мне было тяжело. Но домашние невзгоды не трогали моего сердца. Терзали и мучили другие мысли, другие тревоги. И это понимал Иван Степанович — мой свекор.
Подсядет ко мне, по голове погладит, на Люсеньку посмотрит и скажет ласково:
— А ты не горюй, не печалься, вражью силу одолеем, Михаил вернется, и снова хорошо заживете.
От Михаила пришло письмо. Трактора благополучно дошли до Кольчуковской МТС. А Михаил там призван в армию и ушел на фронт. Я сильно переживала, что Михаил ушел на фронт не из дома, что не собрала его, не проводила, не сказала тех слов, которые должна была сказать…
И опять хмурое утро. Серый рассвет тускло смотрит в окно. Все спят. Я кормлю Люсю. Вдруг что-то ухнуло вдалеке. Еще раз. Еще. Я положила Люсю на кровать, прильнула лицом к стеклу. Улица пустынна. Деревня спала. А глухие удары ухали и ухали. Проснулся свекор, сказал:
— Канонада. Видать, враг не далек.
На улице появился народ. Вышла и я с Иваном Степановичем. Все смотрели в ту сторону, откуда слышна была канонада. Она усиливалась. Появились в небе самолеты. Мы уже хорошо отличали немецкие от своих. Летели тяжелые немецкие бомбардировщики. Все бросились по домам.
Днем прошел слух: враг ворвался в город Михайлов. От Козловки по прямой до Михайлова было всего километров 40. На другой день слух подтвердился: 23 ноября гитлеровцы заняли этот город.
Марья Андреевна плакала, не находила себе места, боялась за Полю, не отрезал ли немец всех работающих на оборонительных сооружениях. Волновались все жители Козловки — ведь почти у каждого кто-нибудь из родных работал там. Но тревога была напрасной, к вечеру они пришли.
Лицо у Поли обветренное, красное. Она похудела. Одежда грязная, облепленная глиной, рукавицы и сапоги мокрые. Но настроение у нее было воинственное и бодрое. Она принесла много новостей.
Иван Степанович спросил дочь:
— Как вообще положение-то, придет фашист сюда или нет?
— Не придет, не пустят, — уверенно сказала Поля. — Мы солдат наших видим, знаешь, какие они? Злые к врагу, на все готовые. В газетах правду пишут — положение тяжелое. А Москву не отдадим, и Рязани и Тулы им все равно не видать.
Поля поела и тут же заснула, укутавшись двумя стегаными одеялами. Промерзла на работе. Рано утром, во всем чистом и теплом, с полным мешком еды, она ушла на работу. Мы все вышли ее проводить. Улицы Козловки были полны народа, — тут и провожающие и те, кто уходил на сооружение оборонительных рубежей.
С 27 ноября в Рязани введено осадное положение.
Вечером вся Козловка погружалась в кромешную тьму. Затемнение соблюдалось очень строго.
И днем и ночью грохотала канонада, иной раз так ударяло, что дрожали кровати. Казалось, что бой идет совсем рядом, здесь, за огородами.
Марья Андреевна просыпалась теперь очень рано. Начну я Люсю кормить, она шепчет:
— Пока мы спали, немцы деревню не заняли?
— Нет, не заняли.
— А почем ты знаешь?
— Услыхали бы.
— А ты как покормишь, выйди на улицу, посмотри-ка, послушай.
Когда Люся засыпала, я накидывала на плечи полушубок и выходила на улицу. Темно, тихо, но то у одной избы, то у другой промелькнет тень, — люди выходили, как и я, посмотреть, послушать — не приближается ли враг.
В ноябре у нас в области были оккупированы города и села Михайловского, Горловского, Скопинского, Чапаевского, Чернавского, Пронского и Захаровского районов. Фронт приближался к южным границам нашего Рыбновского района.
Мы сидели дома, и я читала газету вслух: «Наша область стала бойцом, защищающим родную столицу, родную страну… Настало время, когда наши вооруженные люди должны на деле показать свое умение истреблять немецко-фашистскую нечисть, свое умение драться не на жизнь, а на смерть с заклятым врагом. Мы должны защищать наши города и села так же стойко, мужественно, как защищаются москвичи, как ленинградцы».
Спазмы сжали горло. Я положила газету на стол и ушла к себе в боковушку. Прижалась лбом к холодному стеклу — по сердцу били слова: настало время! настало время! А ты беспомощна! Сиди и жди, жди… В тридцать раз лучше быть убитой на фронте, чем вот так сидеть и ждать врага, и когда он придет, отдаться на его милость. Что же делать? Куда пойдешь с полугодовалым ребенком?
В боковушку вошел Иван Степанович. Погладил ласково по голове:
— Коли фашисты придут, я к партизанам подамся, мы тут со стариками кое с кем говорили. А ты не печалься — нам помогать будешь. Кого надо спрячешь, чего надо сообщишь, хлеб для нас испечешь. Не всем же из пушки стрелять, кому-то надо и в тылу действовать. А я слово даю — поговорю о тебе.
Я прижалась к старику и заплакала.
От Михаила пришло письмо. Всего три размашистые строчки: «Дорогие! И днем и ночью ведем непрерывные бои. Даша, береги Люсю. Ваш Михаил». И все.
Марья Андреевна насупилась, ни с Иваном Степановичем, ни со мной не разговаривала, но и не ругалась.
В областной газете опубликовано воззвание:
«Ко всем трудящимся города Рязани.
Дорогие товарищи!
Грабительская армия немецких захватчиков, не считаясь с огромными потерями в технике и живой силе, продолжает рваться к нашей славной столице — Москве.
На подступах к Москве день и ночь в ожесточенных сражениях доблестные войска Красной Армии с беспримерной храбростью наносят сокрушительные удары фашистским ордам.
Враг, перед которым крепко заперты двери в Москву, пытается обойти ее.
Над нашим родным городом нависла непосредственная угроза нападения немецко-фашистских захватчиков…
Вступайте в отряды народного ополчения, отряды истребителей танков!
Беритесь за оружие, товарищи!
Будьте готовы к тому, чтобы с оружием в руках уметь оборонять каждую улицу нашего города, каждый переулок каждый дом»…
Вечером к Ивану Степановичу зашли посидеть двое стариков соседей. Говорили о войне. Ни о чем другом тогда не говорили.
— Ежели придет фашист, землю опять помещики заберут, — говорил тощий, сухой старик Василий, — точно возьмут. Налетят, как саранча, помещики и их сыночки.
— Заберут землю, как пить дать, — подтвердил другой гость, дед Егор.
— Я хорошо помню, — говорил Василий, — в Срезневе владел землей помещик Энгельмейер, сдается мне, что немец он, так этот сразу примчится. Суровым был. Опять зуботычины пойдут.
— Пойдут, — подтвердил дед Егор. — Я помню, в Пощупове по Оке все заливные луга монастырю принадлежали, а крестьянин что имел? Боровые луга, болота, называли они «Ульевая» за семнадцать километров от села. Вот как тогда жили.