Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 3)

Стешка подошла к бабушке, погладила ее по голове и что-то сунула ей в костлявые черные руки.

Бабка подняла на Стешку мутные глаза, и ее губы тронула слабая улыбка.

— Где взяла-то? — спросила она Стешку, ощупывая костлявыми узловатыми пальцами кусочек сахара.

— Тракторист Гришка угостил.

— Что сама не съела?

— Я откусила. А это — тебе.

— Мне все? А Васютке да Степке?

— А что им обоим с такого кусочка? И так проживут. Это тебе. Они еще вырастут, а тебе помирать скоро, может быть, и не увидишь сахара-то. Ешь!

Бабка засунула кусочек в свой старый, провалившийся рот и опять застыла.

Мы сели на бревно, и Стеша тихо заговорила:

— В лесу, за Кривой балкой, бабы лешего видели, — шерсть на нем бурая, как у медведя, рожа человеческая, ушки высокие.

— Врешь! Леших нет.

— Как нет? Видели же. Ну, если и не лешего, то все равно какого-то волосатого и страшного. Идем посмотрим?

Я очень любила лес. А здесь он был — рукой подать.

— Пойдем, — решительно сказала я Стешке.

— Тогда бежим к твоей матери, отпросим тебя. Ночуй у нас, мы до света убежим в лес.

— Смотри, Стешка, — вдруг заговорила бабка, — если увидите лешего, перекреститесь так, как я тебе велела, помнишь-то?

Я удивилась. Мы совершенно не обращали внимания на бабку, мне казалось, что она спит и ничего не слышит. Стешка же совершенно спокойно ответила ей:

— Помню, бабушка, я никогда не пропаду.

Мы пошли к нам. По дороге Стешка сказала мне:

— Бабка моя все знает. Траву любую, грибы, ягоды, птиц разных. Она в лесу, как дома, да и в поле тоже. Знаешь, она погоду умеет видеть, всегда правду скажет, какая весна будет, какое лето, осень. Она всевидящая, ты не смотри, что она почти слепая, она все видит, все слышит и все знает. Это она меня учит, от нее лес знаю, пашню чувствую. Я бабку люблю, с ней интересно.

…Было еще совсем темно и очень свежо. Мы плотнее закутались в свои одежонки и пошли к лесу.

— Идем задами, — сказала Стешка, — скоро бабы коров начнут гнать. Нельзя, чтобы на нас человеческий глаз пал, — тогда леший не выйдет. А мы сейчас после сна, люди нас не видели, леший-то нас и не учует.

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда, откуда! — передразнила меня Стешка. — Оттуда! Сама не знаю откуда. Знаю и все!

Шли мы мимо нашего совхоза, только поравнялись с амбарами, видим, кто-то пробирается в тени. Я от страха обмерла.

Какое-то горбатое, огромное чудище шло в нашу сторону.

— Леший! — еле выдохнула я.

— Молчи! — дернула меня Стешка, и мы юркнули в тень, притаились.

Горбатое чудище поравнялось с нами. Мы различили двух мужиков, на спинах они тащили по тяжелому, большому мешку.

Они шли осторожно, таясь в темноте. Когда мужики скрылись за поворотом, Стешка облегченно вздохнула.

— Ежели бы увидели, пристукнули бы нас, — сказала она, — ворюги. Зерно воруют. Ваш Степан спит, а воры тут как тут.

— Скорее бежим, скажем Степану.

— Пока добежишь, воров-то и след простынет. Вернемся из леса, тогда и скажем. Один из мужиков Костин Кривой.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Видела.

— В темноте-то? Как же ты разглядела?

— Вот и разглядела. Это ты от страха ничего не видела. Тот, что впереди — ясно, Костин Кривой — шел вразвалку, бычью голову вперед вытянул, лохмы его на лоб спали. Он, и все. Ясно дело. Степану так и скажи: один из них Костин Кривой.

Я так была напугана и расстроена, что теперь в лес идти не хотелось, а тут и Стешка говорит:

— Хоть они нас и не заметили, но повстречалась мы с людьми, не видать нам теперь лешего.

Я обрадовалась:

— Не видать. Идем домой.

— Грибы надо собирать, матери-то твоей обещали? — И Стешка потащила меня в лес.

До работы забежала домой, отдала матери грибы и к Степану. Он одевался. Отозвала я его в сторону, да потихоньку рассказала про воров.

— Эх, Дашка, надо было сразу за мной бежать, — жалел брат, — мы бы их тут же и поймали, а теперь зерно они спрятали, где сыщешь воров? Ай-ай, ай-ай. Вот что, девки, вы сейчас молчите, никому ничего не говорите. Не надо их спугивать, а уж от меня никуда им не уйти.

За Костиным Кривым была установлена слежка. И вот — за конюшней, в заброшенном, почти развалившемся амбаре, под полом нашли яму, в которую складывал Костин украденное зерно.

Вор поднял великий шум, набросился на Степана, стал доказывать, что брат мстит ему за что-то. А зерно его, Костина, собственное. Он прятал его от своей снохи. У Костина нашлись и «свидетели».

— У самих-то свидетелей рыла в пуху, — говорил дома о них Степан, — а ничего не поделаешь — свидетели.

Так и ускользнул от правосудия Костин Кривой.

Осенью вместе с Тоней я поступила учиться в пятый класс. Наша вечерняя школа рабочей молодежи при совхозе расположилась в бывшем барском доме. Дом был роскошный — большой, белый, с красивыми колоннами.

Места было много, классы — просторные, светлые, имелся большой зал с изумительно красивым паркетным полом.

В вечерней школе училась не только совхозная молодежь, но парни и девушки из ближайших деревень. Со многими колхозными девушками мы крепко сдружились, парни из ближайших деревень ухаживали за нашими девчатами. Вместе с нами училась и Стешка.

Степан по делам был в Рязани и привез мне учебник по русскому языку и несколько толстых тетрадей с клеенчатыми корками. Это была невиданная роскошь. Во всей школе не было ни одной такой тетради. Да и вообще бумаги почти не было. Мы писали на маленьких черных досках грифелем. Напишем, покажем учителям, потом сотрем.

В совхозе организовали ликбез. Занятия по ликбезу проходили у нас же в школе. Неграмотных и малограмотных было очень много, и в школу, хотя и не все, но ходили. Женщин занималось меньше, чем мужчин. Мешали им дети и домашние дела. Но Веру выручала мать. Она сидела с Сашенькой и управлялась с хозяйством.

Вера стала первой ученицей в кружке малограмотных. И очень этим кичилась. Теперь вместе со мной целыми вечерами просиживала она над уроками, писала, читала, считала! Читала она вслух по складам, медленно, важно. Она не могла читать сама себе, ей обязательно нужно было, чтобы ее кто-то слушал. И она сажала рядом с собой мать и читала ей. Мать слушала очень внимательно, но уставшая за целый день, она иногда засыпала под монотонное чтение невестки. Вера на занятия бегала охотно.

Учились, можно сказать, все от мала до велика. На занятия кружков по ликвидации неграмотности и малограмотности ходили даже седобородые старики, старушек на занятиях было меньше, но были и они. Молодые женщины и мужчины, полеводы, животноводы — все хотели учиться. К занятиям в совхозе относились очень серьезно, о посещаемости и успеваемости великовозрастных учеников говорилось на собраниях и совещаниях, когда выделяли лучших рабочих и назначали премии, бралось во внимание — ликвидирует ли данный человек свою неграмотность или малограмотность, как посещает занятия, как учится.

Преподавали в вечерней школе, и у нас и в ликбезе, хорошие учителя. Педагоги были внимательны к нам и стремились, чтобы в занятиях не отставал ни один ученик. Часто учителя давали добавочные уроки, разъясняя тот материал, который усваивался нами трудно. В этой школе я окончила пятый, шестой и седьмой классы.

Вечерняя школа не только дала мне знания, но и приобщила к общественной работе. Нас учили быть пропагандистами и агитаторами, читать газеты, интересоваться общественной жизнью, следить за событиями в нашей стране и за рубежом.

Я всегда с глубокой благодарностью вспоминаю своих учителей. Ведь благодаря им широко раздвинулись рамки моей жизни, моих интересов и стремлений.

С большой любовью вспоминаю я Марию Петровну Русакову — нашу учительницу по литературе и русскому языку. Она научила нас грамотно писать и, что очень важно, привила нам любовь к литературе.

С тех пор прошло много лет, но в моей памяти не изгладились воспоминания о тех занятиях, на которых мы читали и обсуждали «Записки охотника» Тургенева, «Левшу» Лескова, «Сороку-воровку» Герцена, «Кулака» Никитина, «Мороз, Красный нос» Некрасова.

Русакова часто устраивала дополнительные уроки, на которых сама читала нам литературные произведения, не входящие в школьную программу, и разбирала их.

В эти годы я была одним из активнейших членов драматического кружка, — и опять-таки благодаря Марии Петровне. Как-то она предложила нам собраться после уроков, хотела познакомить нас с поэмой Некрасова «Мороз, Красный нос». Мы все остались. Учительница села к нам за парту и негромко начала читать.

Первой заплакала Стешка. Она так горестно плакала, что Марии Петровне пришлось прервать чтение. Стешка дала слово, что больше реветь не будет, но то и дело молча стирала со щек крупные капли слез. Ревела и я, уткнувшись лицом в спину Стешке. В общем, все девчата плакали, а ребята хмурились.

А через несколько дней, в перемену, Стешка предложила прочитать нам наизусть отрывки из поэмы. Мы думали, что она шутит, кто-то даже посмеялся, а Стешка встала к стене, заложила руки за спину, лицо ее стало бледным, глаза черными, глубокими, — мы замолчали.