Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 5)
За сценой меня обнимают подружки, поздравляют с успехом. Подскочила Рыжая, быстро чмокнула меня в щеку и на сцену — объявлять следующий номер.
Тоня Логинова прочла «Сосну» Лермонтова по всем правилам, как учила Мария Петровна, и ее тоже поздравляют с успехом.
Провалился у нас только Вася Петушков, забыл конец своего стихотворения. Помялся, помялся, да и убежал со сцены. Он так сильно расстроился, что даже ушел с вечера.
Подходит ко мне Стешка.
— Даша, мне сейчас выступать. Объяви меня.
Стеша как-то по-особенному вышла на сцену. Не так, как объявляла наши номера. Вышла, опустила руки вдоль худенького тела, сурово глядит на публику и молчит.
В зале абсолютная тишина. Проходят минута, две, и тут зазвучал ровный, необычно суровый голос рыжей Стешки.
Нам кажется, публика даже не дышит, так тихо кругом. Все слушают и неотрывно глядят на Стешку, на ее бледное, строгое лицо и упрямые рыжие волосы.
Вот Стешка читает:
И нам кажется, что это Стешка вот сейчас, не дрогнув, войдет в горящую избу, мы уже видим огненные отблески на ее лице, она бесстрашно бросается к коню и на ходу останавливает его, вот она — статная, красивая, горделиво проходит по главной Высоковской улице…
А Стешка читает и читает, и у нас перед глазами проходит горестная судьба некрасовской крестьянки.
Рыжей аплодировали, стучали ногами, кричали «бис», вызывали, но она больше не хотела выходить.
Заставила ее выйти Мария Петровна. Тогда Рыжая попросила нашего гармониста подыграть ей к припевке. Гармонист вышел на сцену, заиграл. Выбежала Стешка и, приплясывая, пропела:
И убежала со сцены. Публика от восторга просто ревела, а Мария Петровна рассердилась.
— Это после классики, это после Некрасова, после изумительного чтения «Мороза, Красного носа» пропеть вульгарную частушку, да у тебя нет никакого вкуса!
А Стешка смеется:
— Дак я нарочно. Ну, для смеха, Мария Петровна! Нельзя же все время у публики слезу выбивать, нужно и посмеяться. А припевки наши, простые, их весь народ любит.
Радостные от своего успеха, расходились мы по домам.
Вышли на улицу, смотрим — стоит Лешка Кудрявый. Один, без Аньки, куда он ее дел — неизвестно.
— Молодцы, девчата, — говорит он нам, а нам чудно, что он разговаривает с нами, раньше он на таких, как мы, и не смотрел, — мелюзга мы для него.
Мы молчим, а Стешка смеется:
— Анька-то срезневская куда подевалась? Смотри, этакую невесту упустишь.
— Невест много, никуда не денутся. А ты, Стешка, видать, тут всем командуешь. Надо девчатам уважение оказать — давай каждую до дому проводим, ведь они артисты, — предлагает Лешка.
— Что ж, идем, проводим. Они, может, и впрямь дорогу забыли, до дому-то сами и не дойдут. Потеряются.
Всю дорогу Лешка Кудрявый был с нами почтителен, шутил, развлекал нас. А нам интересно. Настоящий взрослый парень провожает нас, а какой парень-то?! Самый завидный!
Около нашего барака он стал вежливо прощаться:
— Ну, девчата, приятно с вами, артистами, гулять, да спать вам пора. Идите домой, а нам со Стешкой и обратно пора, Высоковский колхоз о ней уже плачет.
Однажды Степан пришел домой уставшим и расстроенным. Он ел кулеш, приготовленный матерью (он любил это блюдо), и рассказывал о непорядках в совхозе.
Степан знал: все, что он рассказывает, из семьи никуда не уйдет, но все же он никогда не называл нам фамилий и имен. А мы никогда его об этом не спрашивали.
— Злоупотребления большие в бухгалтерии, — говорил Степан, — кулаки орудуют, сколько я говорил директору совхоза Лебединскому — гони кулаков и подкулачников из совхоза, а он одно: нет рабочей силы. Откуда возьмешь? Вот и держит всякую сволочь, она-то и разваливает хозяйство. Молотилка под снегом валяется. А ей цены нет. Стали откапывать, глянь, — там все поснято, ни одного винта даже не оставили. Теперь просят: «Степан, найди воров да вредителей». Ищи теперь ветра в поле. Я сколько говорил: «Уберите молотилку». А они: «Уберем, дойдут руки, некуда пока. Кто ее возьмет?» Ан взяли. И не нужна, а вражьи руки всю ее раздели.
С этого вечера Степан стал приходить домой нахмуренным, малоразговорчивым. Его доброе, простое лицо теперь редко освещала улыбка. Мать тоже была расстроена. Она сильно боялась за сына, особенно после того, как он поймал воров с сеном. Их арестовали, а вечером, когда уже стемнело, матери кто-то на улице погрозил, что «сыночка ее ненаглядного в темну ноченьку изведут». С тех пор она не спала, пока Степан не приходил домой, а он частенько возвращался совсем поздно.
Но как-то Степан явился домой очень довольный и сообщил, что в совхозе у нас будет организован Политический отдел и пришлют начальника, который будет заместителем Лебединского по политической части.
— Ну и что? Тебе-то какая радость? — спросила Вера.
— Как — какая радость? — даже удивился Степан. Он вытащил газету, быстро развернул ее, сразу нашел то место, которое его интересовало:
— Организовать во всех машинно-тракторных станциях и совхозах политотделы, во главе с заместителями директоров МТС и совхозов по политической части, являющимися вместе с тем начальниками политотделов МТС и совхозов…
Политические отделы МТС и совхозов должны обеспечить партийный глаз и контроль во всех областях работы и жизни как самих МТС и совхозов, так и обслуживаемых МТС колхозов.
— Понимаете, пар-тий-ный глаз! Вот что такое политотдел!
У нас в звене были особые причины желать скорейшей организации политотдела.
Дело в том, что в своей работе мы столкнулись с прямым вредительством. На парниках плохо обстояло дело с рамами. Не хватало стекол, достать их было очень трудно. Но все же дирекции совхоза удалось закупить немного стекол, и нам сделали новые рамы.
Для нас это было настоящим праздником. Мы пересмотрели все рамы, до марта аккуратно сложили их в сарай и дверь заперли на большой, новый замок. Но вот как-то нам понадобилось пойти в сарай. Мы с Тоней взялись за замок и видим — он открыт.
Сердце у меня так и упало. Сразу мысль о рамах. Мы быстро открыли дверь, вбежали в сарай, и под ногами у нас — хруп, хруп — битое стекло! Бросились мы к рамам, а они почти все переколоты. Вот тут-то впервые в жизни я заревела в голос, реву и остановиться не могу. Плачет и Тоня. Прибежало все наше звено. Все ахают, расстраиваются.
Конечно, невозможно было узнать, кто сломал замок, пробрался в сарай и перебил стекла. Ведь рамы здесь лежали уже больше месяца.
Несколько дней не могла я прийти в себя, все гадала, думала, кто, кто-же этот злостный враг, у кого рука поднялась разбить такую драгоценность, — ведь это не только стекло пропало, а пропала возможность получить под этим стеклом большой, хороший урожай ранних овощей!
Лежу ночью и заснуть не могу, думаю об этом. И вот стала я мечтать о том, как придет к нам в совхоз изумительный человек — начальник политотдела. Он будет особенным: сильным, умным, проницательным, мужественным и стойким, исключительно быстро будет разбираться в людях. Он сразу поймет — кто враг, кто друг, и кого предать суду. Да, да — суду! Таких, как тот, кто разбил наши рамы, — судить, судить, судить!
Я так остро переживала потерю рам, что теперь готова была сама разделаться со всеми, кто вредил совхозу.
Какую злобу надо было питать, чтобы даже не взять стекло (ведь сколько людей в нем нуждалось!), а разбить, именно разбить. Какую злобу надо было иметь против людей, чтобы срывать работу, не дать возможности вырастить урожай! А как нужны людям овощи, особенно ранние!
Вот о чем я думала длинными зимними вечерами, когда от дум не было сна, когда я хотела понять все, что творилось в окружающей меня жизни.
Глава вторая
Солнце нагрело землю, смотришь вдаль, и кажется, будто она прикрыта пушистым сизым облаком — поднимается пар, весенняя влажная земля высыхает. С каждым днем солнце набирало все больше силы. Наступили горячие дни — сев.
Этой весной мы здорово намучились. Сколько было забот и огорчений.
Всячески ругались стекольщики, колдуя над нашими рамами. Мы собрали в сарае осколки стекол, изранили все свои руки, но все же отобрали наиболее крупные куски. Они пошли в дело. Работа эта была кропотливой, — каждую раму приходилось стеклить десятками осколков.
Получили мы эти рамы только благодаря начальнику политотдела совхоза Александру Сергеевичу Глебову.
Как-то во время работы увидели мы, что идет к нам какой-то высокий, плечистый, красивый мужчина. Идет человек из моего сна, из моих мечтаний. Именно таким представляла я себе начальника политического отдела совхоза.
Видно было, что человеку некогда, времени у него в обрез. Но он все детально осмотрел, подробно поговорил с нами. Его все интересовало: и как мы работаем, и как живем.
Он и посоветовал нам отобрать наиболее крупные осколки, чтобы все же застеклить рамы. Глебов настоял, чтобы нам прислали стекольщиков, и хотя те были недовольны этой работой, но сделали все на совесть, знали — Глебов проверит.
Пробыл он у нас в звене часа два, и мы были очень рады. До этого ни один начальник еще не вникал так во все мелочи нашей работы и наших нужд, как этот. И был он серьезный, внимательный и очень душевный. Его душевность как-то нас подбодрила, и мы почувствовали, поняли: к такому человеку пойдешь со всеми своими бедами.