Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 4)
Она читала наизусть целые главы из поэмы, читала негромко, уверенно и так выразительно, что мы все окаменели, застыли на своих местах. В этой тишине никто не услышал звонка, никто не увидел, как вошла Мария Петровна и тихонько села за парту.
Стешка прервала свое чтение неожиданно, как-то очень горестно махнула рукой, оторвалась от стены, села за свою парту и отвернулась от всех.
Мария Петровна начала урок. Она похвалила Стешку:
— Ты прочла очень выразительно, удивительно верно прочла ты поэму, молодец. У тебя определенный талант чтеца.
Мы все с интересом смотрели на Стешку, а та сидела молчаливая, ко всему безразличная и потухшим взглядом смотрела в окно на заснеженную улицу.
Мария Петровна предложила устроить вечер художественного чтения и пригласить на него не только своих товарищей, но и всех желающих. Это предложение нам всем очень понравилось, и вскоре мы начали готовиться к вечеру.
Вдумчиво, серьезно подбирали мы репертуар. Одни сами себе искали, другим помогала Мария Петровна. Я выбрала отрывок из поэмы Никитина «Кулак». Тоня Логинова взяла стихотворение Лермонтова «Сосна». Многие читали Некрасова.
Стешка выучила отрывок из поэмы «Мороз, Красный нос».
Готовились к вечеру очень активно, и хотя мы много работали в хозяйствах, ходили в школу, учили уроки, для художественной самодеятельности у нас всегда хватало и времени, и сил, и энергии.
Нашему бригадиру дали указание создать на парниках еще одно звено из десяти человек. В этом новом звене меня поставили звеньевой, хотя мне исполнилось всего четырнадцать лет. В мое звено вошли подружки — Тоня Логинова, Нюра Бычкова, Маруся Горшкова, еще несколько девчат и взрослые женщины.
Мы работали на парниках. Работа эта и тяжелая, и ответственная. Выдалбливали большую лунку, туда вставляли железную печку-чугунку и разжигали ее дровами. Ломом кололи смерзшийся навоз и обкладывали им горячую печку. От накаленной печи навоз тлел, дым стоял столбом, таял снег.
Черев неделю-две мы раскапывали этот навоз и укладывали в парники. Сверху навоза засыпали талую землю и все накрывали рамами. Потом сеяли семена. Когда появилась рассада, мы ее рассаживали, то есть проводили пикировку. Потом рассаду закрывали матами, а днем, в солнечные дни, маты открывали.
Звено у нас было дружное, выходили мы на работу вовремя, прогулов не было, каждый знал свое дело, никто не ленился, совестились друг перед другом.
За все время, что я была звеньевой, наше звено ни разу не получило замечаний.
Зимой работа наша была особо тяжелой. Кучи большие, смерзшийся навоз твердый, как железо; ты его долбишь, долбишь, из сил выбиваешься, а накопаешь малость самую. И никто, никогда из девочек не жаловался, каждый стремился выполнить свою норму.
Бывало, возишься с навозом у печки, у котлов, а вслух повторяешь стихи, которые читать тебе на вечере.
В школе после занятий оставались мы на репетицию. И не было такого случая, чтобы нам напоминали об этом или кого-нибудь уговаривали.
И вот подошел вечер нашей художественной самодеятельности.
Дома волновались все, даже Вера:
— Ты смотри, девка, в грязь лицом не ударь, — говорила она; — коли ты провалишься — стыд и позор по совхозу будет ходить, сколько людей на ваш вечер идет, завтра только и разговоров будет, что об этом.
Вера решила и сама пойти.
— Мало, что народ болтать будет, сама посмотрю, да сама судить буду, — объявила она и обрекла мать сидеть дома с внуком.
В школе было много народа. Пришли не только молодые, но даже пожилые.
В небольшом классе собрались мы, выступающие. Все, конечно, волновались, даже Мария Петровна. Все, кроме Стешки. Она смеялась, подбадривала нас, подшучивала над нами, будто ей самой и не выступать. А она не только должна была читать отрывок из поэмы «Мороз, Красный нос», но и вести программу. Она умело, хорошо объявляла номера.
Стешка внимательно, по-хозяйски осмотрела всех.
Меня повертела во все стороны и решила, что мне надо переделать прическу. И, не спрашивая моего согласия, быстро и ловко уложила мне волосы, объявив, что теперь все прекрасно и я стала «хорошенькой-прехорошенькой». Тоне Логиновой развязала бант на кофте у шеи, сказав, что он делает ее похожей на кошечку.
Слушались Стешку и парни, покорно подчиняясь ее указаниям.
У одного из них Рыжая одним махом срезала ножницами вихры на макушке, мимоходом заметив, что они торчат, как рога у черта, и тот, все время поглаживая макушку, растерянно смотрел на нас, но на Стешку не сердился.
Грим купить тогда было невозможно. И тут выручила Стешка. Она принесла с собой кусок красной линючей бумаги и хорошо отточенные кусочки древесного угля.
Самим нам краситься она не разрешила. Каждого из нас Стешка сажала на учительскую табуретку и, макая кусочек бумажки в воду, красила нам щеки и губы. Углем она подводила нам брови и удлиняла глаза. После этого подводила нас к Марии Петровне и спрашивала ее мнение: хорошо, или надо переделать.
Мария Петровна серьезно осматривала нас и говорила, что Стеша искусный художник.
И вот самодельный занавес раздвинулся, посредине сцены важно, совершенно спокойно стояла Стешка. Она немного помолчала, как бы давая публике себя разглядеть, потом заговорила. Все, что написала для нее Мария Петровна, Стешка говорила так свободно, так легко, будто этот текст она и не заучивала и ей его никто не готовил, а это ее собственные слова и собственные мысли.
Стешка была одета хуже нас всех, но она никогда не стеснялась своей плохонькой одежонки и умела так носить ее, что все ее изъяны как-то не замечались. Она стояла на сцене, тоненькая, высоконькая, она так ловко держалась руками за концы своей заштопанной полушалки, что казалось — на плечах у нее дорогая шаль. Пошутила с публикой, та, громко смеясь, зааплодировала.
— А сейчас Володя Мазуров прочитает стихотворение Пушкина «Анчар».
Володя побледнел, и ни с места. Будто врос в пол.
— Забыл стихотворение, не знаю даже, как начинается, — с отчаянием говорит он.
В это время подбегает к нам Стешка, решительно берет Володю за руку и ведет его на сцену.
— Давайте похлопаем Володе, — обращается она к публике, — он очень хорошо читает стихи.
Зал аплодирует, а Володя в это время собирается с силами и начинает читать, голос его крепнет.
У меня кружится голова и так бьется сердце, что кажется, оно у меня уже в горле, сейчас выскочит и я умру.
Ко мне подходит Стешка и шепчет на ухо:
— В третьем ряду Лешка Кудрявый сидит, с ним Анька из Срезневки. Знаешь, эта высокая, красивая? Теперь, значит, он уже с ней…
Я так волнуюсь, что никого не вижу и ничего не слышу и удивляюсь, как это Рыжая может еще рассматривать публику да думать, кто с кем.
Подошел и мой черед выступать. Мне кажется, что я не смогу и одно слово вымолвить, не то что прочесть огромный отрывок из «Кулака».
Ноги ватные, еле передвигаются. Выхожу на сцену. Зала не вижу. Еще делала шаг, вспомнила, как Мария Петровна велела руки держать, положила их за спину и заговорила.
Заговорила и сама удивилась: голос громкий, не хрипит, не сбиваюсь. И вот уж через минуту я овладела собой, все вспомнила — где надо руки развести, где руки скрестить, где поднять одну, а где обе, в одном месте мне надо было пройти по сцене, и я легко исполнила все так, как учила меня Мария Петровна.
Я уже не волновалась и с огромным удовольствием и подъемом читала свой отрывок. Окончила, поклонилась публике и скорее за занавес. Слышу — сзади, как гром в сильную грозу, аплодисменты, крики: «Бис! Бис!»
Мария Петровна обняла меня, поцеловала и говорит:
— Иди, поклонись публике и на бис прочти отрывок из «Портного».
Я легко и радостно выхожу на сцену, публика еще: громче кричит «бис», я кланяюсь и громко говорю:
— Отрывок из поэмы Никитина «Портной».
И сразу в зале устанавливается тишина.
Я увлекаюсь и читаю не отрывок, а всю поэму. Слушают хорошо, а под конец, когда я читаю:
В зале кто-то всхлипнул.