Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 2)
— Так сразу и приехал? — дивились они. — И взял всех вас?
— А ты, девка-то, работать умеешь, не отлыниваешь? — задал кто-то вопрос. — Тебе сколько лет-то, двенадцать? Большая уже.
— Смотри, братану помогай, Степан у вас хороший человек, — говорили мне женщины.
Я очень старалась работать. Пусть видят, думала я, на шею к брату мы не сели, кусок хлеба сами себе заработаем. Решила я от взрослых не отставать.
В совхозе мы, подростки, трудились по шесть часов. Почти все мои подружки, отработав свои часы, уходили с поля.
Маруся Муравьева обычно шла читать. Работала она в поле очень аккуратно, стараясь точно выполнить задание. Она никогда не спорила со звеньевой, но держалась как-то очень самостоятельно, с большим достоинством. И взрослые выделяли ее, никогда не ругались на нее, а частенько с глубоким уважением и гордостью говорили о ней:
— Маруся Муравьева в седьмой класс пойдет учиться. Девка-то шибко грамотная!
«Седьмой класс» — тогда звучало очень солидно, ведь в совхозе и в ближайших деревнях было еще много неграмотных и малограмотных, молодежь, окончив три-четыре класса, бросала школу и шла работать.
Маруся Муравьева просиживала долгие часы в Красном уголке или библиотеке и, не отрываясь, читала книги. Во всем совхозе не было человека, который бы читал столько, сколько Маруся, если не считать Любы. У нее был такой характер, что ее побаивались даже взрослые, и если Люба что-либо требовала у руководства совхоза, ей никогда ни в чем не отказывали.
Прочла Люба в районной газете «Колхозное знамя», что Красные уголки должны иметь патефоны с целым набором пластинок, и потребовала в рабочкоме совхоза купить патефон и пластинки. И купили, хотя достать патефон было очень сложно. В сельпо не было. Несколько раз ездили в Рязань и, наконец, достали.
И вот теперь Люба два раза в неделю устраивала в Красном уголке «вечера патефона», на него сходилось много молодежи не только совхозной, но и колхозной, из артелей. Послушать патефон и потанцевать под него приходила даже Маруся Муравьева, ради этого она оставляла свои книги.
Тоня Логинова чаще всего убегала после работы в Высоковский колхоз к рыжей Стешке за новостями. У Стешки были какие-то особые способности обо всем узнавать первой, все видеть, все слышать. Рассказывали, что она раньше всех проведала, что в Глебково-Дивово поставят радиоточку, и первая сообщила об этом в совхозе.
Действительно, вскоре в Красном уголке появилась, как тогда говорили, «громкоговорящая радиоустановка». Народ толпами ходил слушать, но скоро репродуктор испортился, кто-то взялся его починить, но окончательно изувечил. Новых в продаже не было, так что радио в совхозе молчало.
Я же никогда не слышала радио и не могла представить, как это черный круг, висевший на стене в Красном уголке, может передавать то, что говорят в Рязани, Москве и других городах. Все это казалось мне сказкой.
После своих шести часов работы я с поля не уходила. Не хотелось отставать от взрослых.
Как-то женщины меня спросили:
— Верка, что ли, оставаться тебе велит?
— Зачем Вера, я сама остаюсь. Нравится мне работать.
— Ну и молодец, — ласково говорит тетя Клава. — Будешь норму перевыполнять — добавочный паек хлеба получишь.
И вскоре мы с Нюрой получили добавочный паек — к 500 граммам хлеба нам добавляли еще по 200 — за перевыполнение нормы.
Мы стали с ней передовыми рабочими совхоза.
Делили мы свой паек на три части: на утро, обед и вечер. К хлебу, кроме пустых щей и двух-трех картофелин, ничего больше не было. Но мы, молодежь, как-то мало обращали внимания на это. Было много дел, которые целиком нас захватывали, увлекали.
День клонился уже к концу. Все торопились, стремясь закончить мотыженье капусты на этом поле.
Прибежали Стешка и Тоня Логинова. Обе радостные, возбужденные. От быстрого бега еле переводили дух. Стешка сразу села на теплую землю, согретую и обласканную за день солнцем.
— Кинопередвижку привезли, картина будет, — выпалила Стешка, — идем скорее, а то местов не будет.
В зал набилось так много людей, что сидели и стояли вплотную друг к другу. Теснотища ужасная, духота невозможная, но никто на это не обращал внимания. Лента была старой, начала картины не было. Многие не умели читать (картины были тогда немыми), так что грамотным приходилось читать вслух, в зале было шумно, то и дело раздавались пронзительный свист и отчаянное топанье — рвалась старая лента, и зрители проявляли свое нетерпение.
Со всеми этими недостатками все мирились и с огромным интересом следили за тем, как на экране суетились люди, о чем-то кричали, почему-то ссорились, кто-то кого-то убивал, кого-то ловили и арестовывали.
Когда сеанс кончился, все повалили на улицу. Девочки тормошили Марусю Муравьеву:
— Зачем он ее убил? А кто он? А та, вторая, кудрявая, она что ему говорила?
Все мы плохо поняли картину и просили Марусю рассказать, о чем же там шла речь.
— Здесь рассказывалось про врагов Советской власти, — говорила она. — Мужчина со страшным лицом и кудрявая женщина хотели украсть важные государственные бумаги, но им мешала Клеопатра, женщина с высокой прической, вот они ее и убили.
Все мы с интересом слушали Марусю, но Стешка очень скоро ее перебила. И совсем все не так! Высокий, хорошо одетый мужчина, это Дмитрий, в него сразу можно влюбиться. Глаза какие! А усы? А рост какой, как важно ходит, говорит! Красавчик, раскрасавчик! Из-за него и заваруха вся. Клеопатра его любит, и кудрявая в него страсть как влюбилась. Вот она-то, эта кудрявая и подговорила верзилу Клеопатру. Значит, из-за ревности, чтобы Дмитрий ей достался. Кудрявая дала верзиле деньги, вот он и согласился убить Клеопатру. И убил.
— Какие деньги? — удивляется Маруся. — Никаких денег она не давала верзиле.
— Нет, давала. Просто не показывали, как давала, а она давала, — уверенно говорит Стешка, и мы верим ей.
Теперь мы все, в том числе и Маруся Муравьева, с интересом слушаем Стешку, и она рассказывает нам страшную историю роковой любви Дмитрия, Клеопатры и кудрявой женщины. Вся эта история очень далека от того, что мы только что видели в картине, но она захватывает нас, и мы верим Стешке.
Нюра не сумела пролезть в зал, и вечером всей семье — Нюре, маме и Вере — я рассказываю историю роковой любви, поведанную нам Стешкой.
Днем на работе я сильно устала. Дома собралась было пораньше лечь спать, да пришли Тоня и Стешка звать на танцы в Высоковский колхоз. Усталость у меня сразу прошла. Я приоделась, как могла, и мы пошли.
Вечер был теплый-теплый. На черном небе ярко горели звезды. С лугов шла свежесть и доносился тонкий аромат полевых цветов.
У речки Стешка остановилась.
— Девчата, не могу, вы только посмотрите, как хорошо, красотища-то какая!
Мы остановились, но в это время из Высокого послышались веселые припевки и музыка нашей любимой пляски — ельца. Тоня Логинова, которая особенно любила танцевать, тут же схватила меня за руку и ринулась вперед.
— Девчонки, бежим! — уже на ходу крикнула она.
На главной высоковской улице было весело и шумно. Заливалась гармошка, парни с девушками лихо отплясывали ельца, и на всю округу разносились частушки, которые с особым фасоном, мастерски пели высоковские девушки.
Я тут же подхватила Тоню, и мы влились в общий круг.
Целиком поглощенные пляской, мы не видели, когда подошла Стешка. Но вот в кругу произошло какое-то движение, пары раздвинулись, и мы увидели ее в центре. Стешка плясала одна, плясала страстно, самозабвенно, вся отдавшись танцу, лицо ее было бледно, светлые глаза казались совершенно черными, рыжие волосы, как языки пламени, полыхали за ее спиной. Я никогда не видела Стешку такой.
Мы остановились с Тоней, и в это время в круг вошел Алешка Кудрявый, лучший танцор ближайших деревень.
Алешка был красив: высокий, гибкий, сильный. Его горделивая походка, насмешливые умные глаза, упрямые губы сводили девчат с ума. А он, всегда уверенный в своей победе, смело подходил к ним, свободно заводил любой разговор, и ему ничего не стоило увлечь любую, даже самую красивую и самостоятельную девушку.
Алешка Кудрявый спокойно вошел в круг и уставился на Стешку. А она плясала и не видела никого — ни Алешку, ни нас.
И вдруг Алешка сорвался с места, подхватил Стешку, что-то крикнул гармонисту и под звуки нового, какого-то бешеного танца закружился с ней. А потом Стешка оттолкнула Алешку Кудрявого и исчезла.
Как-то вечером я забежала к Стешке домой. Она сидела перед огрызком зеркальца и расчесывала свои упрямые рыжие волосы. Мать ее возилась у печки с чугунами и лениво ругала Стешку.
— И что ты за никудышняя девка, так ловко на поле работаешь, а опять мало что получила. И что я вам в чугун буду класть?
Стешка не слушала матери и, ничего не отвечая ей, заговорила со мной.
— Ваш-то барсук, Костин Кривой, комнату большую получил, а вы чего смотрите? Вдвоем с Нюркой работаете, а живете у брата, угла своего не имеете. А Костин Кривой бывший кулак, это все знают, да и в совхозе у вас ни черта не делает. Почему вы в рабочком не ходите, не требуете?
Стешка бережно положила свое зеркальце за почерневшие старые иконы, что висели в правом углу, и потащила меня из избы на волю. Во дворе у повалившегося заборчика, на каком-то полусгнившем пне, сидела старенькая, вся сморщенная бабушка Стешки. Даже сейчас, на солнышке, бабка мерзла, и на ее плечи была накинута старая овчина. Лицо ее было темным, губы плотно сжаты, слепые глаза смотрели вперед.