Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 25)

— Смелее, молодежь, — говорит он мне и Матусе, — что случится — не пугайтесь, я к вам заеду скоро.

Пора. Я залезаю и усаживаюсь на холодное и жесткое сиденье, трактор урчит, весь сотрясается. Надо бы оглянуться на друзей, помахать им рукой, но не до этого, все мое внимание сосредоточено на управлении трактором. Вот он доехал, меня затрясло неприятной мелкой дрожью, я вцепилась в баранку, веду машину, прибавляю газ, меня еще больше затрясло, и Петя с Марусей и Тоней остались уже позади.

Я пашу. Трактор послушен. Все идет нормально. Я так сосредоточенно слежу за трактором, за пахотой, что ничего не вижу вокруг — ни неба, ни поля, ни грачей, что кричат и летают вокруг меня, я даже не знаю, сколько же времени я работаю, — только знаю, что борозды идут прямые, трактор работает, я настоящая трактористка. Я доезжаю до конца гона, дергаю за веревку, привязанную к железному сиденью, плуг выключился, высоко поднялся его хвост, и трактор побежал легче. Взялась за рычажок, убавила газ, трактор пошел тише, заворачиваю в загон, трактор встал на новую борозду, снова дергаю за веревку, хвост плуга опускается, и трактор с натуги запыхтел, задымил, но еще движение — и трактор идет уже чисто, не пыхтит так и не дымит.

Идет час за часом. Я успокоилась, волнение улеглось.

Все идет отлично, думаю я, и мне уже кажется, что я заправский тракторист. Отрываюсь глазами от трактора, баранки, борозд, осматриваю поле, вспаханное мною, моим трактором, и гордое чувство переполняет мою душу, я уже вижу небо, любуюсь грачами, думаю о том, как буду рассказывать дома о своем первом дне. В это время трактор въехал в новую борозду, небрежно дергаю за веревку, плуг опускается, а трактор натужно грохочет, останавливается и совсем глохнет.

Я испугалась — что случилось? Стремительно спрыгиваю с сиденья, смотрю и понимаю, в чем дело. Я сильно заглубила плуг.

Начала заводить трактор. Изо всех сил крутила ручку, а завести никак не могла, хоть плачь. Села на холодную землю, передохнула немного и снова заводить начала.

Ручка шла очень туго, подведу ее к верхней мертвой точке, а пересилить не могу, отдает назад, того и гляди кисть перебьет или по зубам даст. Больше часа билась, прежде чем затарахтел мой «старичок». Я целовать его готова.

Приехал Баранцев, поинтересовался, почему мало вспахала, объяснила ему, что заглох у меня трактор и пришлось помучиться.

— Завела? Молодец, — похвалил меня Петр Иванович и уехал.

А вечером выяснилось, что норму я не выполнила, а горючее пережгла на 45 литров, больше всех новеньких. Маруся с Федором тоже нормы не выполнили, но они пережгли по 25–30 литров.

Гаврилин рассердился. Он стоял перед нами гневный и страшный и, еле сдерживаясь, чтобы не кричать, говорил:

— Это вы что, хотите нас на последнее место в совхозе отбросить? Вам на нашу честь наплевать, а мы ее своими руками да своими горбами завоевали! Горючее на поле выливаете? Да я вас в шею выгоню, коли вы еще мне такой подарочек сделаете!

Подошел Баранцев и спокойно, невозмутимо остановил Ивана Кондратьевича:

— Пошумел и будя, чего молодежь пугаешь, пусть оперятся, тогда и требуй, — и легонько плечом отстранил от нас бригадира.

Гаврилин с досады сплюнул, резко повернулся и ушел.

— А ну, рассказывайте, как работали, — приказал нам Баранцев.

Послушал он нас, дал несколько советов и отослал домой.

Нерадостен был вечер, нерадостно было и следующее утро. Идя на работу, я ужасно боялась: что, если опять план не выполню и дам большой пережог горючего? Что тогда? Выгонят в шею? Да неужто я не справлюсь? Выстоять, выстоять — во что бы то ни стало.

Пришла Матуся. По лицу ее вижу: одолевают ее те же чувства, что и меня. Подхожу к ней и нарочно уверенно говорю:

— Еще денька два поучимся и план выполнять будем.

Матуся ничего не отвечает. Вид у нее уставший и измученный.

«Старичок» мой меня не подводит. Пашу спокойно, никаких происшествий. Тороплюсь, хочу выполнить норму. Спина закостенела, ног уже не чувствую, они затекли, трясусь вместе с трактором, голова тяжелая, уши заложило. У трактора резкий выхлоп, он трещит, гудит, мне кажется, что все вокруг орет, вздыбливается, поле крутится…

Приезжает Баранцев. Хвалит, говорит: сегодня норму, вероятно, я выполню, вспахано уже много.

Солнце садится за дальний лес. Наступают сумерки. Смена моя окончена. Норма пахоты выполнена, пережог горючего 10 литров. У Матуси тоже успех, норму выполнила и она, пережог у нее 15 литров. Меньше, чем вчера. Гаврилин уже не кричит на нас, но все же раздраженно говорит:

— Вы, желторотые, поймите, норму нужно не только выполнять, но и перевыполнять, а за горючее шею сломаю.

На третий день норму выполнили, горючее не пережгли. Мне кажется, что я оглохла. Даже дома в ушах все время тарахтит трактор, и я плохо слышу, что говорит мать. На пятый день мы перевыполнили норму, горючего не перерасходовали. Гаврилин сказал нам:

— То-то, но надо еще лучше.

— Когда же он нас похвалит? — спрашивает меня Матуся. Мы с ней сильно загорели и стали походить на цыганок. Обе похудели и так устали, что нам кажется, будто мы никогда уже не отдохнем.

Лежу под трактором четвертый час. Делаю перетяжку. Несколько раз подходил Баранцев, смотрел и велел начинать все сначала. После шести часов делаю маленький перерыв. Совсем затекли руки и страшно хочется есть. Отдыхаю 30 минут и опять лезу под трактор. Огромным усилием воли заставляю себя работать. Проходит еще три часа. Гаврилин и Баранцев работу приняли. Сказали, что теперь будут доверять мне перетяжку подшипников, а мне хочется плакать, руки так затекли, что их не опустить, ни поднять — адская боль. Болит спина, бока, голова. Иду домой, как пьяная.

А утром отличное настроение. Поняла: Гаврилин, сам Гаврилин, требовательный, неутомимый в работе, сказал, что будет доверять мне перетяжку подшипников. Значит, я теперь настоящий тракторист. Но этот настоящий тракторист мучился еще месяца три-четыре, пока не привык к работе.

Трактор я освоила как следует только на практике. У меня отличный слух, и скоро я научилась хорошо определять звук мотора любого трактора, — правильно он работает или нет, все четыре свечи, или не все.

Начался сев. Мы с Матусей работали ударно, ни одной поломки, ни одного простоя у нас не было. Гаврилин теперь частенько нас хвалил и голос больше не повышал.

Уборочная в совхозе прошла неплохо, показатели у нас были хорошие, высокие нормы мы дали и на поднятии паров.

И глубокой осенью, когда состоялось районное совещание передовиков сельского хозяйства, мы были посланы на него от нашего совхоза. Я даже сидела в президиуме. Но тут, на этом совещании в районе, я совершила один поступок, который скоро больно отозвался на мне.

В перерыве между заседаниями я оказалась рядом с одним из членов нашего рабочкома. Он заговорил о моей работе. Спросил, почему я решила стать трактористкой. Только я стала ему отвечать, как к нам подошел первый секретарь райкома партии.

— Хорошая у вас смена растет. Молодцы, каких трактористок вырастили, совсем молодая у нас Даша Гармаш, а за ее труд уже в президиум выбрали.

Я смущаюсь от похвалы, а член рабочкома самодовольно улыбается и начинает рассказывать секретарю, как он работает с молодежью, сколько много времени и внимания уделяет нам и что мы — его воспитанники. Вот, например, Гармаш. Сколько он уделял мне и моим подругам времени, а теперь вот мы одни из лучших трактористок района.

Я с удивлением слушаю. Он никогда со мной и моими подругами не разговаривал. Мы его очень мало знали и никак не могли считать себя его воспитанниками. Я и сказала об этом секретарю.

— Кто наш крестный отец, — говорила я, — так это Глебов Александр Сергеевич. И если я стала трактористкой, так только благодаря ему. — Много таких слов сказала я в адрес Глебова, и чем больше я говорила, тем больше мрачнело лицо члена рабочкома. Наконец он не выдержал и спросил меня:

— Что же, рабочком совсем с вами — молодежью не занимался? Ты и одного хорошего слова не можешь сказать о рабочкоме.

— Почему не могу? Комнату нам с матерью дали — рабочком помог.

— Вот видели, — начал было он, но секретарь райкома похлопал меня по плечу, смеясь, сказал:

— Молодец ты, Гармаш. Всегда вот так, как сегодня, правду говори, а то они много чего наскажут, — и, улыбаясь, отошел от нас к другой группе участников заседания. А мой учитель с негодованием сказал мне:

— Жаль, что я раньше не знал, что ты такая болтушка и не соображаешь, где и что говорить надо. Ничего, погоди, жизнь тебя еще научит.

И он решил меня проучить.

Как-то Гаврилин попросил меня и Матусю поработать в выходной день. Мы согласились. А на следующий день я себя очень плохо чувствовала и отпросилась у Баранцева домой. Тот согласился. Я ушла и весь день пролежала в постели.

А в этот день члены рабочкома проверяли явку на работу. Незадолго до этого вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о трудовой дисциплине. В нашей бригаде член рабочкома прежде всего спросил, где я. Ему ответили — дома. Тот проверил, не было ли официального разрешения дирекции в этот день не выходить мне на работу. Такого разрешения не было.

Когда на следующий день я пришла на работу, мне сообщили, что я уволена за прогул, а Баранцев за то, что отпустил меня домой, получил выговор. Я помчалась в дирекцию совхоза. Лебединского не было, его заместитель сказал, что он ничего переделать не может, так как есть Указ о взысканиях за прогулы и опоздания на работу, и он против Указа не пойдет.