Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 24)

Он обнял меня нежно и осторожно, на лавку посадил, и у него слезы на глазах, поцеловал меня в голову, глухо сказал:

— Коли передумаешь, приходи к соснам, я эти вечера там буду, — и ушел.

Эти два последних вечера, проведенных дома, были для меня тяжелой мукой. Знала: там, между вековыми соснами ходит Николай, он ждет меня, и я жду его, хотя знаю, к нам он не придет. Мы сможем увидеться только тогда, когда я откажусь от курсов и приду к нему, к высоким, высоким соснам.

Раза два выходила я на крыльцо. Темнело теперь рано. Вечера были холодные.

Вдруг в порыве ветра мне явственно послышался крик Николая:

— Даша-а-а-а! Даша-а-а-а!

Я кинулась с крыльца и что есть силы побежала к школе, к нашим соснам. Вот школа, в окнах горел еще свет. Там, с той стороны, где колонны, стоят сосны, там Николай.

Я остановилась. Пошел дождь, мелкий, холодный, в лицо бил резкий ветер. Я обогнула здание, спряталась за колоннами. Долго всматривалась в темноту, пока не различила между стволами сосен высокую черную фигуру.

И тут я вспомнила Стешку и Петю Жучкова. Какая же сильная воля у Стешки, а я готова отступить от своей мечты. Вот сейчас пойду по дорожке, меня увидит Николай, подбежит ко мне, обнимет, и мы пойдем к нашим соснам, и он будет меня долго, долго целовать, и мы вместе пойдем домой, и я уже никогда не должна даже вспоминать о своей мечте. И буду, как Матрена и ее Гаврюшка, а Стешка сама все решила и сделала так, как считала правильным. По большому счету, как Глебов говорил.

Я оторвалась от колонны и медленно пошла домой.

На другой день со своим небольшим сундучком я уехала в деревню Баграмово.

Наши шестимесячные курсы трактористов разместились в школе, а мы, ученики, жили по квартирам у колхозников.

Я старалась, работала много, уроки делала каждый вечер, отметки получала отличные.

Днем на занятиях, среди новых товарищей я забывала обо всем, но по вечерам, когда я сидела за столом у тети Маши и при слабом свете керосиновой лампы учила уроки, тоска забиралась мне в душу. Я прислушивалась к завыванию ветра, и мне все казалось, что Николай по-прежнему каждый вечер ходит к нашим соснам и там в кромешной темноте, под дождем и ветром ждет меня.

Одиноко и горько мне было в эти вечера. Но время шло, я была в новой обстановке, среди новых людей, меня захватили занятия, уроки, учебники, новые заботы, и боль и тоска стали терзать меня все реже. Я снова стала веселой и общительной.

Каждое утро с радостью шла я на уроки. Мне все нравилось, слушала преподавателей внимательно, все записывала. Теория мне давалась легко, я быстро запоминала названия всех частей трактора, какая часть с чем соединяется и для чего предназначена. Занимались мы каждый день (кроме выходных, конечно) по шесть-семь часов, но я ничуть не уставала.

Как-то в один из ярких, солнечных дней (шел уже март) тетя Маша, наша хозяйка, крикнула из сеней мне, что ко мне кто-то приехал, но входить в избу не хочет, зовет меня на улицу.

Я накинула пальто и выбежала во двор.

У калитки стоял Николай, я так и ахнула, хотела броситься к нему, да вдруг застеснялась и в растерянности остановилась у крыльца. Николай был тоже смущен. Он вразвалочку подошел, осторожно пожал мне руку, сказал:

— А я попрощаться пришел, в армию берут.

— Да ты ж был в армии? — удивилась я, а самой жалко-жалко, что он уезжает.

— Был, да опять берут, видать нужен.

Я молчу, а сама думаю: как же так, уезжает, значит, все?! И работать вместе не будем, уедет и меня из сердца вон? Конец?!

Николай тоже молчал, о чем он думал, не знаю, только вижу, что и ему трудно.

— Что ж так стоять? — наконец говорит Николай. — Проводи меня, уж пора мне.

«Пора, — с тоской думаю я, — одну минуту стоит, а уже пора».

Пошли мы по улице и молчим. О чем я буду ему говорить? О курсах? Только злить его, а больше мне не о чем говорить, потому что вся моя жизнь тогда была наполнена только ими. О том, что я все время о нем думаю, — это, значит, набиваться ему. Гордость не разрешала.

Подошли к дороге. Стали ждать попутной машины, Николай о Стешке спросил, не переписываемся ли мы.

— Переписываемся, — отвечаю ему. — Она ребенка ждет. — Ответила, и опять молчим. Солнце пригревало нас, был чудесный весенний день, а нам было нерадостно, неловко и нехорошо.

Вдали показалась машина. Николай поднял руку, машина остановилась. Шла она мимо нашего совхоза, и шофер брался подвезти Николая.

— Ты, Даша, если сердишься на меня за что, так прости, — говорит Николай и берет мою руку, крепко жмет ее, прощается. — Так не сердись, а я не забывал тебя ни на один день, — сказал и прыгнул в кузов машины, она помчалась и скоро скрылась за поворотом.

Медленно возвращалась я обратно и теперь знала: о Николае мечтать нечего, ушел он из моей жизни навсегда. А наверно ждал он от меня хоть одного сердечного слова, а я молчала. Да почему же я молчала? Одно слово — и, наверно, было бы все не так, как теперь…

Тоска снова завладела мною, и только на уроках находила я радость и покой.

Стешка прислала коротенькое письмо (больших она не писала, всегда три-четыре строчки на весь лист). «Дорогая Даша! Сердце свое не тревожь. Коли не хотел Николай тебя уважать, — пусть проваливает. А ты молодец, свою линию гни. Будешь счастливая. Смотри только — будь лучшей трактористкой в совхозе. Целую. Твоя Рыжая».

И так мне тепло стало на душе от этого письма. Жить надо по большому счету, думала я, и любить по большому счету, только тогда будет истинное счастье.

Я упорно и много занималась и окончила курсы на «отлично».

В совхозе нас встречали торжественно, поздравляли с успешным окончанием курсов и объявили нам, что все мы направляемся в тракторные бригады и получаем тракторы.

По случаю успешного окончания курсов мать устроила у нас дома праздник. Она напекла моих любимых пирогов, купила конфет — помадок и ирисок и пригласила в гости Степана, Веру и моих подружек — Тоню Логинову и Марусю Муравьеву.

Вера пришла к нам разнаряженной (она очень любила хорошо одеваться) и принесла мне подарок — хорошенькое ситцевое в розовых цветочках платье. Заставила меня тут же его примерить. Платье мне шло. Со светлым чувством, будто именинница, села я за стол.

Степан гордился тем, что я буду работать трактористкой.

Меня направили в бригаду Ивана Кондратьевича Гаврилина. Механиком у него был Петр Иванович Баранцев, умный и серьезный человек, отличный механик. Спокойный, молчаливый, он весь уходил в работу, мало замечал, что делается вокруг него. У него была жена и целая куча детей, которых он очень любил. Но домой Баранцев никогда не торопился, так как работы всегда было много, и как правило, всегда срочной. Бывало, прибегут к нему сыновья, он тут же даст им работу, и парнишки с увлечением копаются в деталях, помогая отцу. Если в бригаде случались ссоры или споры, они всегда проходили мимо Петра Ивановича, интересовали и захватывали его только механизмы, только машины и их ремонт.

Нам всем, молоденьким и неопытным, «желторотым» дали старые трактора. Петя Жучков решил вмешаться в это дело. Как секретарь комсомольской организации он спросил у Ивана Кондратьевича, почему нам дали старые трактора, на них же труднее работать.

Гаврилин рассердился, запальчиво ответил:

— А что, дать им новую технику ломать? Так прикажешь? А кто план будет выполнять? Кто пахать будет? Пока они научатся, пахота пройдет. Ты уж меня не учи, не мешай, я сам все знаю.

Но Петя не отступал, тогда Гаврилин сменил тон, стал говорить спокойно, его серые глаза стали стальными и жесткими.

— На старых, потрепанных тракторах молодежь лучше учится, практику серьезную проходит, работает осторожнее да внимательнее, всякие поломки замечает да исправляет, упорство свое показывает. Справятся — значит, будут трактористами, не справятся — с трактора долой. Это тебе не капусту сажать, а трактором управлять.

Трактор мне достался с расшатанным рулем. Повозилась я с ним — и не знаю, что делать. Побежала к Марусе Матусе, а у нее «старичок» еще хуже, чем мой, она вертится около него, чуть не плачет.

— Вот тебе и трактор — железяки старые, — говорит Маруся, и губы у нее дрожат.

Подходит к нам Федя Булахов и растерянно спрашивает:

— Что делать будем?

— Работать, — говорю я и чувствую, как гнев и раздражение душат меня, — устоять надо, — продолжаю я, — твердыми быть надо. Идемте к Баранцеву. Он механик, должен помочь.

Петр Иванович хмуро посмотрел на нас, помолчал, потом сказал:

— Можно на ваших тракторах работать. Идите, изучайте их, а я подойду.

Ко мне он подошел к вечеру, когда я рассмотрела уже по нескольку раз все винтики своего «дедушки».

Баранцев, не торопясь, подробно объяснил мне, как работать на этой старой машине, что делать, если забарахлит та или иная поношенная его часть. Уходя, он сказал:

— А ты, девка, не стесняйся, надо будет — зови, завсегда помогу…

Настал день нашего выхода в поле. Началась пахота. Прибежали к нам в бригаду Петя Жучков, Маруся Муравьева и Тоня Логинова.

Я сильно волновалась, боялась, что не заведу трактор и не смогу его даже с места тронуть. Маруся Матуся тоже нервничала. Петя, Маруся и Тоня поздравили нас с первым рабочим днем пахаря-тракториста, и Петя вдел нам в петличку по маленькому красному лоскуточку.

Подошел Баранцев. Его серьезное, хмурое лицо озаряла добрая улыбка.