Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 23)

— Знаю, все знаю. Я говорил о тебе. Да некем тебя в бригаде заменить. Но ты не волнуйся, что-нибудь придумаем. Обязательно пошлем тебя учиться.

Вечером я все рассказала Николаю, и у нас произошел тяжелый разговор.

Николай, с крайне удивившей меня решительностью, заявил, что он не дает своего согласия.

— Ты что, парень, что ли? — с большим раздражением говорил он. — Это не женское дело. И нечего тебе туда соваться. Будешь только горе-трактористкой, курам на смех!

— Почему это курам на смех? — возмутилась я.

— Да потому, что это мужская, понимаешь, мужская работа. Не могут быть женщины хорошими трактористами.

— Не могут? А Паша Ангелина? Не помнишь, как она на съезде колхозников выступала? Не помнишь? А я наизусть помню. Вот что она говорила: «Товарищи, когда мы стали работать в этих колхозах и когда мы показали ударную работу, в дирекцию МТС посыпались заявления от всех колхозов: пожалуйста, посылайте к нам женскую бригаду взять на буксир наших трактористов-мужчин: они плохо работают, не выполняют плана и не могут уложиться в установленные сроки. Что же получилось? После того, как получила дирекция такие заявления, мы стали работать, кроме этих двух колхозов, еще в семи и взяли на буксир мужские тракторные бригады и научили трактористов, как работать на машинах, показали, как женщины овладели этой сложной машиной. Мы им говорили: товарищи трактористы, вы не верили, что мы, женщины, сможем работать, вы не верили, что мы выполним свой план? Теперь учитесь у нас работать, берите с нас пример, как мы идем вперед». Вот видишь, — торжествующе продолжала я, — как женщины-трактористки работают, а ты что говоришь? Я еще тебя на соцсоревнование вызову и обгоню!

Николай помрачнел.

— Ты меня, наверно, за самого последнего тракториста считаешь, коли собираешься обгонять.

— А может, я буду, как Паша Ангелина?

— Так Ангелина, наверно, здорова, как мужик хороший, а ты что? Как перышко.

— Да не от силы все зависит, а от умения, мастерства. Сам же говорил. А Паша Ангелина очень красивая, ее фотография в газете.

— А я на трактористке сроду бы не женился, будь она красавица-раскрасавица. Зачем мне жена-трактористка?! Мне нужна жена нежная, чтоб она настоящей женщиной была. Видеть не могу, когда бабы штаны оденут, так и воротит меня от них. Мне чтоб при женщине все ее было, и чтоб нежной она была, ласковой, а уж я, Даша, слово даю, часа лишнего отдыхать не буду, все работать буду, чтоб заработок был хороший, и весь тебе отдавать буду.

Что мне было ему говорить? Я любила его, но отказаться от своей мечты не могла. И я сказала ему:

— Николай, но если ты меня любишь, зачем так обижать?

Мы поссорились, я вся в слезах ушла домой.

Марусю Матусю, Федю Булахова, Павлика Махотина и меня вызвали в Рыбновскую МТС. В политотделе было много народа. Собралась молодежь из многих деревень, — это все те, кого посылали учиться на трактористов.

Вскоре в комнату вошел невысокого роста, плотный человек в зеленой фуражке, темной гимнастерке, сапогах и галифе. Я его сразу узнала, видела несколько раз у нас в совхозе — это был начальник политотдела МТС Курятников. Он приветливо со всеми поздоровался и пригласил нас по очереди заходить к нему в кабинет.

Первой вошла я. Робела, стеснялась. А Курятников ласково, просто заговорил со мной:

— Про Пашу Ангелину слыхала, наверно?

— Слышала. Ее речь на Втором съезде колхозников-ударников наизусть знаю.

— Неужто? — удивился Курятников. — А ну скажи.

И я сказала всю ее речь без запинки.

— Это здорово, — поразился Курятников, — это лучше всякой характеристики, сразу видно, что по-настоящему хочешь быть трактористкой. Таким — зеленую улицу на курсы.

Но все же он задал мне несколько вопросов, и прежде всего, сколько я окончила классов, когда? Я сказала, что семь, Курятников похвалил меня — тогда в деревнях было очень мало молодежи с семилетним образованием. Задал мне еще несколько вопросов и сказал, что я буду зачислена на курсы.

Все наши из совхоза были приняты, и мы, счастливые, отправились домой. Но дома все счастье померкло. Тревожные мысли захватили меня. Как сказать Николаю? Как его уговорить?

Впервые я не спала всю ночь. Днем поскакала в политотдел.

Застала Глебова в кабинете одного. Покрепче прикрыла дверь и рассказала ему все о Николае и курсах.

Александр Сергеевич выслушал меня внимательно.

— Вот что, Даша, совет дать тебе трудно. Сама должна решать. И только сама. Николай парень видный. Красивый, деловой, работник отличный, не пьет, не куролесит. Серьезный человек. Характер у него сильный. Ежели поставил перед тобой вопрос: либо он, либо курсы, — видимо, от своего не отступит. Пойдешь на курсы, — допускаю, что бросит тебя. Как мне тут тебе советовать? Это твое сердечное дело. Только жалко мне, что такие славные парни, как Николай, смотрят еще на женщину по старой пословице: «курица не птица, баба не человек», — мол, для женщины главное не ее любимое дело, профессия, а печь, муж, дети, личное хозяйство. Мол, им и этого хватит. А ежели заимеет женщина профессию, придется ей по дому-то помогать, а мужчина этого боится — дите покачать, а может быть, и тесто поставить. Они же этого боятся, как черт ладана. А работница ты хорошая, верю, трактористка бы из тебя вышла отличная. Не ожидал, что Николай такой отсталый человек, не ожидал. Лучше о нем думал. Считал за передового, а он как Гаврюшка Матренин. Тот Матрену взял потому, что у нее был отрез да ботинки, и Николай приданое просит, — это твой отказ занять видное, передовое место в обществе. Вот так и выходит на поверку, что Николай твой все тот же Гаврюшка. А дальше думай сама. Никто за тебя решить этот вопрос не может. А ты девушка умная, самостоятельная, сама поймешь, что к чему.

Он замолчал, опять походил по комнате, потом сел за стол.

— Хочешь, поговорю с Николаем?

— Нет, не надо. Это еще хуже будет. Упрям он, да и обидится за то, что вам все рассказала. Очень он самолюбивый. Сама попробую.

— А мать не против, чтобы ты стала трактористкой?

— Говорит, ежели берут на курсы, — иди.

— Вот видишь, какая у тебя мать передовая. Хороший человек. А Николай — отсталый элемент. Решай сама, а помощь потребуется — рассчитывай на меня.

За два дня до нашего отъезда в деревню Баграмово (где мы должны были жить и учиться) вечером Николай пришел к нам домой. К нам он ходил редко, и тут я поняла: явился за моим окончательным ответом. Вид у него был такой сумрачный и решительный, что даже мать смутилась. Она засуетилась, быстро накрыла на стол, разлила чай.

Все трое молчали. Наконец Николай заговорил:

— Оксана Филипповна, не говорил вам, ждал, когда Даше стукнет восемнадцать лет, тогда хотел свататься. А вот теперь разговор этот откладывать нельзя. Люблю я вашу дочь, Дарью Матвеевну, и хочу по всей серьезности на ней жениться. И она говорила, что меня любит, — верно это или нет, сама скажет. Я ж ее на всю жизнь люблю и могу хоть сейчас жениться, хоть ждать — столько, сколько вы скажете. Человек я самостоятельный, заработком, сами знаете, не обижен, Дашу ни в чем притеснять не буду. Но хочет она на курсы идти, меня не слушается. А какие же это женщины, коли они трактористы? Не женщины это, а мужики. Это мне не подходит. И ежели Даша меня любит, и я вам как зять подхожу, велите Даше на курсы не идти. Меня она не слушает. Или уже разлюбила, и другой какой есть у нее? Вот я и пришел к вам, давайте решать, как тут нам быть.

Мать смотрит на меня, говорит:

— Ты, Даша, как на это смотришь?

А я не матери отвечаю, а Николаю говорю:

— Любить я тебя, сам знаешь, люблю, но обидно, как ты рассуждаешь — курица не птица, баба не человек, учиться ей не надо, любимого дела ей иметь не надо, только муж да детишки, печь да ухват, так ты думаешь? Так. Совсем, как Гаврюшка Матренин.

— Зачем только чугуны да ухваты, ты еще и бригадир, и тебя все уважают, и я тебя за эту работу уважаю.

— А я другую работу хочу, мечтаю о ней, зачем отказываешь?

— Не женское это дело, понимаешь ты? А вы как, Оксана Филипповна, считаете?

Мать спокойно говорит:

— Нравишься ты мне, Николай, о лучшем зяте и не мечтаю, но решать все это ей, Даше. И на курсы идти запретить я не могу, как дело это ей предложено директором совхоза и начальником политотдела. Люди они государственные и лучше нас понимают, могут или нет женщины быть трактористами. Про Пашу Ангелину мне Дашенька читала, вот она женщина-трактористка, и члены правительства слушали ее выступление, уважением и почетом ее окружают. Видать, приветствуют, чтобы женщины трактористками были. А ты не гордись. Ты парень хороший, ты Дашу тоже послушай, ты ее не только люби, но и уважай. Вот уважь ей сейчас, — хорошо будет. А детей народит, иль тяжело будет, поди, и сама трактор-то бросит.

— Не оставлю я трактор!

— А ты не шуми, — остановила меня мать, — не шуми наперед. Жизнь покажет.

Николай к чаю не притронулся, оперся локтями о свои колени, положил горестно голову на ладони и замер. И мы притихли. Посидел так Николай, потом руки от лица отнял, мне показалось, что глаза у него красные, уж не плакал ли? Он посмотрел на меня и говорит:

— Что ж, Даша, прощай, видать, не по дороге нам, — и к двери зашагал. Я с места рванулась к нему, уткнулась в его широкое плечо и заревела.