Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 26)

— Но меня же отпустил Баранцев, — настаивала я, — вины моей нет, я отгуливала за работу в выходной день.

— Баранцев не имел права тебя отпускать, а раз отпустил — выговор и получил.

— Но я-то не знала, что Баранцев не имеет права отпускать.

— А надо знать. Из рабочкома настояли на твоем увольнении. Беги, поговори.

С тяжелым сердцем пошла я к члену рабочкома. Встретил он меня высокомерно и грубо.

— С прогульщиками и лентяями, нарушающими Указ, мне разговаривать нечего, — и отвернулся от меня.

Я побежала к Глебову. Александра Сергеевича не было в кабинете, мне сказали, что он на два дня уехал по делам в Рязань. Бросилась к Пете Жучкову. Тот выслушал меня и вместе со мной пошел в рабочком.

— Дело надо разобрать по существу. Гармаш не знала, что отгул необходимо официально оформить. Придется мне поехать в райком комсомола и там обсудить этот вопрос.

— По шапке тебе там дадут, — смеется член рабочкома, — а раз ты настаиваешь, мы сделаем Гармаш уступку. Ради тебя, Жучков. Пусть Гармаш напишет в рабочком заявление, в котором признает свою вину, признает, что она прогульщица. Мы обсудим это заявление на расширенном заседании рабочкома, выслушаем Гармаш, нравоучение ей прочитаем и, ежели она правильно себя поведет, будем ходатайствовать перед дирекцией о смягчении ей наказания.

«Что же делать? — мучительно думала я. — Согласиться на это предложение и признать себя злостным прогульщиком? Он же мстит мне, мстит, но как доказать правду? Как?»

И я решила ничего не предпринимать, дождаться возвращения Глебова и с ним посоветоваться. Как скажет Александр Сергеевич, так и сделать. Немного успокоенная таким решением, пришла я домой и рассказала маме о всем случившемся.

Написала Стешке письмо о своем горе.

Утром пошла узнать, не приехал ли Глебов. Александр Сергеевич был еще в Рязани. Иду расстроенная, в землю смотрю, будто не вижу народа, чтоб не здороваться ни с кем, чтобы никто вопросов мне не задавал.

Вдруг слышу — меня кто-то окликает. Поднимаю глаза и вижу Евтеева, директора Рыбновской МТС. Он знал меня, так как частенько бывал по делам у нас в совхозе, а на последнем районном слете мы сидели с ним рядом в президиуме.

— Ты чего такая грустная? — участливо спросил он меня.

Я рассказала ему о своем несчастье.

— Я слыхал ваш разговор с секретарем райкома, ты тогда здорово того деятеля одернула. И правильно. А ты не вздумай признавать себя злостным прогульщиком. Идем к нам в МТС. Нам трактористы нужны. Приходи завтра, мы тебя сразу оформим.

Я обрадовалась, поблагодарила Евтеева и спросила, как быть с жилплощадью.

— С месячишко здесь поживешь, я договорюсь, а потом мы что-нибудь придумаем.

Я дала согласие работать в МТС и побежала к матери. Она согласилась с моим решением.

Вечером я пошла к школе, походила вокруг наших с Николаем сосен, попрощалась с ними. Грустно мне стало. Поздно. В школе уже не светилось ни одного окошечка. Я обошла весь барский дом, вошла на высокое крыльцо, села на ступеньки и заплакала. Плакала от обиды, оттого, что несправедливый человек остается работать в рабочкоме и люди делают вид, что его уважают, плакала оттого, что есть и такие люди, как Мария Петровна, которые на всю жизнь останутся для меня примером…

Через несколько дней я начала работать в Рыбновской МТС.

Как-то пришла с работы, мать говорит, что пришло мне письмо.

— Не от Стеши ли? — спрашивает она и приготавливается его слушать.

Письмо было от нее. Она писала:

«Даша, таких людей из рабочкома в шею гнать надо.

Мы с Павлом решили — нечего тебе им кланяться. Приезжай в Москву. Павел уже договорился на заводе, тебя берут на работу. Первое время поживешь у нас, а потом тебе дадут общежитие. Обещали. Выезжай сразу, как получишь письмо.

У меня родился сын. Назвали его Петрушей. Целую. Рыжая».

— В Москву? — удивилась мать.

Нюра взяла у меня письмо, сама прочитала его и говорит:

— Счастливая ты, Даша. Если сумеешь, и меня устрой. Мы тут же с мамкой приедем.

— И впрямь, ты, Дашенька, счастливая, — говорит мать и вдруг заплакала. — Стыд, горе какое пережили, с работы с позором выгнали, а тут тебя в Москву зовут, — продолжала она, — в саму Москву.

— А как же МТС? — растерянно спрашиваю я.

Тут все мы призадумались.

— МТС не Москва, — наконец говорит мать, — покажешь Евтееву письмо, он поймет, в Москву ведь, не в Пухлому же тебя зовут. Когда тебе еще такое счастье выпадет? Да никогда. Я быстро все тебе выстираю да отглажу…

Разнообразные чувства боролись во мне. Москва, конечно, манила меня. Но я не могла себе представить, как можно навсегда уехать из деревни. Уйти из МТС, бросить трактор, никогда уже не пахать, не сеять, не убирать урожай.

— Люблю я, мамка, трактор. Бросать его жалко. Вот как жалко. Работа на нем мне очень нравится.

— Подумай, дочка, смотри не ошибись, — сказала мать и пошла собирать мои вещи.

Решила я посоветоваться с Александром Сергеевичем и пошла к нему домой.

Увидел он меня, обрадовался:

— А почему ты меня не дождалась, зачем ушла из совхоза? Я говорил в рабочкоме, они теперь поняли, что поторопились с тобой. Возвращайся к нам, все будет, Даша, в порядке. Совхоз — твой дом. Он из тебя хорошего человека вырастил.

Поблагодарила я Александра Сергеевича за хорошие слова и рассказала, с чем к нему пришла.

По мере того, как рассказывала, лицо Глебова становилось все жестче и жестче, глаза стали холодными, чужими.

— Значит, ты колеблешься и не знаешь, что тебе делать — остаться здесь и работать в МТС или уехать в Москву. Что же мне тебе сказать? Москва — столица нашей великой страны, и жить в ней — это большое счастье. Там автобусы, театры… — Он говорил, и его голос становился все резче и резче. — А еще я хотел тебе сказать, — продолжал он, — я всегда считал, что настоящие люди работают по призванию, сознательно, идейно, профессию выбирают не по географическим соображениям, — не по соображениям, где жить — в городе или деревне, на юге или на севере… Влюбленность в землю, преданность своей профессии — вот что видел я у подлинных героев деревни. Люди цельные, Даша, с упорными характерами, не боятся невзгод, не уклоняются от трудностей. Твой участок работы — очень важный. Техника только еще приходит в деревню, обновляет наш труд, помогает выбиться нам на широкую дорогу культурного земледелия.

Если твоя профессия, твой труд тебя не удовлетворяют — уезжай из деревни, освободи свое место для людей, любящих свою профессию, любящих землю, стремящихся своими руками создать новую деревню, высококультурное земледелие. Если ты колеблешься и хочешь уехать из деревни, — то я ошибся в тебе, тогда ты не цельный человек, упорно осуществляющий свои дерзкие мечты. Я был о тебе высокого мнения, когда ты упорно шла к своей цели и стала трактористкой. Ты же любишь эту профессию, ты же любишь землю. — Глебов отвернулся от меня и резко сказал:

— Больше я ничего тебе не добавлю. Иди. Решай сама.

Когда я пришла домой, мать не спала.

Я ей сказала, что в Москву не поеду. Буду работать в МТС. Только под утро легли мы с ней спать, все думали, все решали.

Стеше я послала письмо, в котором благодарила ее за хлопоты, и сообщила, что меня взяли на работу в МТС, поэтому я не еду в Москву. Ответ пришел скоро.

«Молодец, Даша! — писала Стеша. — МТС — прелесть, люблю ее по-прежнему. Ты — счастливая. Целую. Стеша, Павел, Петруша». С тех пор, как Стеша уехала в Москву, она ни разу никому из нас, ее подруг, не писала, как сложилась ее жизнь и счастлива ли она. И тут меж строк мне почудилось, что Стешка обмолвилась о своей жизни. Видимо, она скучала по деревне и считала меня счастливой именно потому, что я в деревне и работаю в МТС.

Рыбновская МТС размещалась в бывшей помещичьей усадьбе.

Это удивительно красивый уголок. Усадьба была выстроена на пригорке, у высокого обрыва. Отсюда перед глазами расстилалась широкая степь, виднелась речка, за ней синел лес.

Встретили меня хорошо. Старший механик Фролов Александр Александрович спросил, не против ли я работать в женской тракторной бригаде. Я согласилась, и Фролов сам пошел со мной и представил меня бригадиру Андрею Ивановичу Щелкунову.

Меня тут же окружили трактористки — Облезова, Деднева, Титова и наперебой стали расспрашивать о моей работе в совхозе, о наших тракторах, о трактористах. Конечно, всех интересовал вопрос, почему я ушла из совхоза. Многих трактористов МТС я знала, встречалась на совещаниях в районе. И сейчас рассказывать обо всем, что со мной случилось, было тяжело и стыдно, но надо было сразу обо всем рассказать, чтобы не было никаких недомолвок. Девчата сердечно посочувствовали мне. Мой искренний рассказ расположил их ко мне, и у нас сразу установились дружеские отношения.

Здесь в МТС, в первый день пахоты я впервые так остро почувствовала всю глубину моей любви к выбранной профессии. Это чувство было сильнее, чем даже в первые дни моей работы на тракторе. Тогда я праздновала свою победу, радовалась осуществлению мечты, здесь же я почувствовала истинное счастье заниматься любимым делом.

«Нет такой силы, — думала я, — которая могла бы оторвать меня от пашни, от трактора, от деревни. Это все мое и навечно!»

Уверенно вела я трактор, и оттого, что он был мне послушен, оттого, что я слышала и понимала стук его сердца-мотора, мне было радостно. Я обернулась назад и с восторгом смотрела, как ножи плуга врезаются в землю, как влажными пластами ложится она набок по одну сторону глубокой борозды. Я могу часами смотреть на пахоту, и она никогда не надоест мне. В этот день я особенно радовалась и свежему весеннему ветру, и запаху свежевспаханной земли, и яркому солнцу, и черным грачам, неотступно следовавшим по свежей борозде за моим трактором.