Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 9)

Шла долго, пока заря совсем не потухла. Чёрные стены всё сильнее нависали, серебрясь по углам морозными искорками. В окнах то мелькал приветливый свет, то зелёное могильное зарево мерцало – цветом, как огоньки болотные. А башенок с острыми шпилями сколько! В каждую по мавке посадить – все горы бы пели!

Тропу, что расширилась к замку, окружили деревья, поймали первые звёзды в сеть ветвей, а понизу пополз болотный туман, что ноги закрывает и не даёт смотреть, куда ступаешь.

И вдруг – фонарь справа! Полыхнул изумрудом и затеплился, будто гнилушка, да не тускло, а так, что и туман подхватил, разнося сияние клубами. Василиса повернулась к нему и увидела человеческий череп на жерди, а из его глазниц колдовской свет. Едва отшатнулась влево – и там такой же вспыхнул. А после впереди ещё и ещё, поднимаясь по петляющей меж корней дороге, и так до самого крыльца.

Вороньё забеспокоилось, закаркало, заметалось, хлопая крыльями. И колдовской могильный свет ещё ярче загорелся в ближнем окне.

– Заметил, – дрожащим голосом выдохнула царевна, понимая, что всё – нет пути назад.

И, сцепив зубы и взяв в пальцы Яговский платочек с тесьмой по краю, скорым шагом направилась к крыльцу. Не дрогнет рука, не собьётся. В своём праве Василиса пришла, и не даст никому её право отобрать.

Споткнулась на ступени крыльца, поправила полушубок, отбросила выбившийся локон с лица, заправила под косынку. Занесла кулак, лишь на секунду зажмурилась, чувствуя, как по ледяным щекам течёт обжигающее из глаз, и стукнула, что аж костяшки заныли.

– Отворяй, Кощей! Спрашивать с тебя буду!

В тишине каркнул ворон. А за дверью раздались шаркающие медленные шаги.

Часть вторая: Кощеево царство

5. Чёрный замок

Внутри всё захолодело. Что было дальше, и не помнила бы, да после во снах приходила картина – так врезалась в память.

Шарк, шарк, шарк. Потом: хр-р-р-рш-ш-ш-ш. Короткий цокот с той стороны, как если кто-то неловко ручку нащупать пытается, а следом медленный заунывный скрип, и дверь поехала внутрь. В лицо будто плеснули что-то – таким холодом повеяло из, казалось бы, жилого дома.

Василиса вскинула руки от неожиданности и обомлела. Перед ней стоял, чуть покачиваясь и держа такой же череп-фонарь, молодец добрый. Высокий, кафтан богатый, сапоги на вид новые, да в левом рукаве словно пусто. И смотрит так, будто нет её, а дверь забавы ради пришёл открыть.

Не успела и слова сказать, как молодец ступил шаг назад, посторонился и той рукой, что держала фонарь, указал вовнутрь, приглашая.

Может, и хотелось бы отказаться, да поздно, и, зажав платочек заиндевевшими от мороза руками, она вошла в замок. Огляделась, выпустила клуб пара из груди и двинулась за молодцем. Брела и себя убеждала, что с холода ноябрьского дрожит, а не от страха.

Внутри, под высокими и тёмными, словно пещерные своды, потолками, висели причудливые светильники и рассеивали болотное сверканье, давая разглядеть, как Кощей поживает в царстве своём. И поглядеть было на что! Убранство богатое, всюду серебро и злато, по чёрным стенам выложены картины драгоценными каменьями, под ногами гранит искрится, а по сторонам горный хрусталь аж до пояса высится друзами, будто сам из пола вырос. И на гранях – иней, что сразу видно, насколько тут холоднее, чем на дворе морозном. Успевай только пар выдыхать и руки в рукава прятать, пока ломить не начало.

И всё бы не так страшно, да челядь сбредалась к запоздалой гостье, и все как на подбор – бледные, что рыбье брюхо, и молчат, будто и не дышат вовсе.

«Кабы не заложные4…» – сглотнула Василиса, стуча зубами и стараясь не оглядываться на бредущих следом молчунов. Тот, что отворил дверь, единственный неспешно шаркал впереди, указывая дорогу через длинный коридор к широкой высокой лестнице. А рукав-то и впрямь пустой – качается, от сквозняка плюснет. Царевна скосила взгляд назад, а у других тоже: то костыль вместо ноги, то одёжа висит, словно нету под ней куска, то глазница чёрная запавшая. И смотрят так, будто не мил им свет белый. Да и как мил-то будет? В Кощеевом-то царстве да под его началом?

Всякие слухи про Кощея ходили. И что девок ворует, и что без вины душу сгубить может одним взглядом, и что мор на целые царства насылает. Что могучий воин он, и что убить его нельзя, даже если по частям разрубить. А обликом Кощей страшней всех покойников, потому как скелет голый, да не мёртвым лежит, а злую волю по земле несёт. Слыхала царевна и что в облике старца он представляется часто. Такого, что увидишь раз и сам себе глаза выдавить от страху захочешь, такая злоба с него сочится. А ещё поговаривали, что вороном чёрным обернуться может, да взор выдаёт, сияющий могильным светом.

Представила это всё царевна, и так захотелось, чтобы вместо скелета и старца ворон её встретил! Уж ворона-то опасаться меньше всего надо! Да как с птицею разговаривать? Так что всё одно бояться придётся.

Молчаливая челядь рядом будто ещё больше страху нагнать хотела, так надвигалась сзади и не мигая глядела в затылок, покрытый пуховой косынкой, аж голову спрятать хочется. Василиса поправила полушубок, понимая, что дрожит вся ещё сильнее. До чего же холодно здесь!

Чего народу Кощеевому надо, так понять и не сумела, но едва ступила на лестницу, как большая часть отстала – только передний молодец так же шаркал, остальные внизу выстроились и головы задрали. Видать, стерегут, чтоб не сбежала.

«Зато хоть с лица не смеются и не чураются», – подумала она, настраиваясь на боевой лад, чтоб не трусить. И пора – у верхней ступени ратные стояли, а между ними высоченные двери. Тяжёлые, в узорах, полностью златом покрытые. Поджидает Кощей, знает, что пришла к нему в руки сама. Примет ли? Поможет ли? Отпустит ли потом?

Покуда поднималась, дыханье совсем сбилось, рябые щёки защипало, запекло, да теплее не стало – только пар изо рта всё гуще валит, словно с ним выходят последние живительные силы. Утёрла нос, чтоб не текло, сделала три последних шага и стала на пороге. Распрямилась, платочек в рукав спрятала, косынку поправила и стиснула зубы, чтоб не стучали так громко, а пар изо рта осел инеем на позолоте.

Отворялись двери в кромешную тьму с рокочущим скрипом, что аж пол под ногами заходил. Медленно, как в первый раз у царя-батюшки в хоромах, да только там, что выйдешь, знаешь, а тут – проще в домовину лечь, чем туда ступить! И темень такая внутри, будто пропасть, и не ведаешь, сорвёшься ли, если войти осмелишься.

Провожатый с фонарём жестом велел ступать вперёд, но сам с места не двинулся. Глаза рыбьи, пустые, глядят в стену над головой, а всё равно боязно, что если ослушаешься – силой втолкнёт. «А вот и сама пойду!» – решила Василиса, выпустила ещё один клуб пара, поплывший пятном в темноте, и шагнула.

Рывком по сердцу за спиной грохнули назад двери, что аж споткнулась. Обернулась, глазами хлопнула, а всё равно будто закрыты – такая темень. Икнула и за платочком полезла. Куда идти-то? Где двери, что только что были позади, где путь дальше? И лишь сердце в висках стучит оглушающе да дыханье прерывисто сотрясает грудь.

И тут – едва слышное «ш-ш-ш-шх-х»… Будто плащом кто по полу рядом, да не видать – кто. Слева, справа, а затем гневное воронье карканье издали сверху. Василиса взвизгнула, зажмурилась, закрылась рукавами, но после отняла руки от лица и дрожащим голосом окликнула:

– Не боюсь тебя! Эй, Кощей! К-к-кощей! К тебе пришла, встречай гостью как полагается!

Что поменялось, не поняла, но вздрогнула, увидев далеко впереди полыхнувшие болотной зеленью глаза. Ждали её там, смотрели. Чего хотят только? Не разглядеть отсюда, а вперёд идти боязно – не видать ничего.

– Что ж ты гостью встречаешь во тьме кромешной, хозяин? А ежели не дойду до тебя, свалюсь и шею сверну себе, как разговоры разговаривать-то?

Голос, раздавшийся в ответ, прозвучал – будто повсюду сам по себе гулял, и аж присесть захотелось, таким ледяным, безразличным злом от него веяло:

– Что жива ты, что мертва – мне всё одно. Я и с мёртвыми беседы вести могу, да только мёртвых привечать не надобно. Им что скажешь – то и сделают. И с капризов бесед они точно не начинают.

Что ответить, царевна не нашлась, просить больше не осмелилась, но тут хозяин, похоже, сжалился, и впереди стеной вспыхнуло пламя. Да не рыжее, как бывает, а всё теми же болотными ледяными огнями, словно они набрались силы и в человечий рост стали.

Василиса сощурилась, задрала голову, аж косынка с платком на затылок съехали. Хоромы оказались огромные, высокие, что лес вырастить можно, да пусто вокруг, мёртво, лишь со стен каменья сверкают и светильники волшебные, разгорающиеся от воли Кощеевой, сиянье рассеивают. Под ногами посверкивает гранит, будто небо ночное, а впереди на нём скалою вырос высокий трон с тремя ступенями. Там и ждал её хозяин.

– Подойди, – раздался приказ, и Василиса сперва аж побежала, будто силой поволокли, словно вновь к царю-батюшке в палаты с отчётом пришла.

Сапожки, которые мельник починил, каблучками и до этого знатно по полу звенели, а сейчас отдавались ударами топора в ушах, теряясь меж колонн и отражаясь от стен. Ноги, сперва бодрые, будто опомнились, что не царский терем-то, и стали вязнуть в юбке, а дрожащие руки вновь вытянули из рукава платочек и вцепились в тесьму ногтями. На белой ткани мелькнуло пятнышко крови с костяшек, потрескавшихся от мороза. И не заметила даже, как снова закровоточило – стужа такая, что и не чувствушь пальцы уже!