Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 11)

Вот тут-то Василиса и испугалась по-настоящему. Одно дело – идти на смерть лютую, зная, что поборешься ещё за себя, а может, и с победою выйдешь, коли не струсишь. И другое – уходить прочь в дальнюю дорогу без надежды, понимая, что вся храбрость была зря.

– Смилуйся, Кощей! – взмолилась она, сделав шаг к трону, и чуть не бросилась в ноги, но под взглядом из-под насупленных бровей остановилась. – Куда ж я пойду? Такая. Как на глаза Иванушке-то покажусь? Мне такой идти некуда, проще сразу сгинуть! – и, сглотнув, утёрла нос рукавом, прибавляя: – А кровей царских нет во мне, я из простого люда. Царевною без году неделю хожу! Стрелу поймала, вот и женился на мне Иванушка по приказу батюшкиному!

– Царь нынешний своего из рук выпускать не привык, – сощурив колдовские глаза, строго ответил Кощей. – И коли назвал тебя царевной, то сидеть тебе в тереме под боком до конца жизни. А ежели против воли пойдёшь – возвратят хоть хромую, хоть рябую, хоть по частям, Василиса. На что мне это бремя, скажи мне? – и двинул подбородком: – Уходи подобру-поздорову. Возвращайся к супругу и живи своей жизнью, как обычаями вашими велено. Царя ослушаться – себе дороже.

Щёку обожгло, словно кто хворостиной стегнул, и только когда в тишине на пол плюхнулось, Василиса поняла, что плачет и это дорожки слёз так кожу калят. Склонила голову, всхлипнула и, не удержавшись, аж ударила платочком в лицо – так кулаки прижала, разрыдавшись в тишине.

Хотела ещё умолять, а может, и смерти просить, ежели помочь не согласится. Всё лучше, чем назад ни с чем возвращаться. Да не смогла и слово вымолвить из-за сведённого судорогой горла. Лишь выла и слёзы утирала, глядя на свои уродливые руки с цыпками, с трещинами, язвами и синяками, что царевич оставил. Жабьи руки. Так может, жабе и жабья смерть?

«Коли не ответит, пойду к болоту да с мавками уйду», – решила она. Всхлипнула ещё раз, утёрлась и поглядела на колдуна, а тот аж кадыком дёрнул – так, видать, противно ему было смотреть в её заплаканное лицо.

Только вот сказать он ничего не успел, потому что двери позади раскрылись, и послышались шаги.

6. Матушка

Василиса обернулась, да в темноте не разглядеть, кто идёт – фонари еле теплятся с той стороны, и лишь шаги слышно. Ступали мягко, быстро, но меленько, чуть подшаркивая. И фигурка сгорбленная мелькала в отсветах зелёных фонарей.

– Ох, успела я! – раздался тихий старческий голос, едва кое-как стало видно лицо пришелицы.

Дыхание сбивчивое по-живому пар пускало, шаги замедлились, и вот перед ними старушка встала в светлом богато расшитом сарафане и ажурной пуховой косынке, как барыни носили. А вот руки, как и у царевны, сморщенные, словно у девки половой – сразу видать, что к труду с детства приучена.

Замерла старушка, пожевала губами, а после расплылась в улыбке и всплеснула руками:

– Какая красавица! Ох, Камил, ты только погляди! Настоящая краса! Краше и не видала я девицы!

Василиса сжала зубы, припоминая, как слыхала подобное от тех подруг, что сильней прочих потешаться любили. Да только эта старушка так улыбалась, словно и сама верила в свои слова. Просеменила ближе, коснулась рябой руки, а затем выше по рукавам, до плеч, и по щекам погладила, качая головой:

– Какая же красавица, Камил! Дождалась я! Столько лет уж, а всё не то. А этой девицы прекрасней и не сыщешь!

По старческой щеке скатилась слеза, и только сейчас Василиса поняла, что глаза-то улыбаются, да немножко мимо смотрят. Слепая?

– Матушка? – раздалось сзади, и латы вновь лязгнули. Кощей подошёл к ним и бережно взял старушку за руку, отняв ту от щеки гости. – Матушка, она царевна. Жена Ивана.

– Красавица она, Камил, – заверила его она. – Красавица писаная! А что царская, так то и неважно вовсе! Уж тебе-то, чернокрылый мой! – но, как-то видя непреклонность в колдовских глазах, вздохнула и сказала: – А коли слушать меня не станешь, так дай ей хоть дух перевести. Накорми, напои, переночевать в тепле позволь, в баньке попариться. Куда ж ты девицу одинокую на мороз в дальний путь отсылаешь? Ещё зима не легла, а у нас уже сани запрягают! А ей-то как без саней, голодной-холодной?

– С рассветом пусть уходит. Я и так сказал ей, что может обогреться, – упрямо нахмурился Кощей, боком став к обеим. – Погибнуть сегодня не дам, а дале – не моё дело.

– Вот и славно, вот и хорошо, – закивала старушка, радуясь, похоже, и этому, а после нащупала девичью руку и потянула: – Идём со мной, красавица. Студёный тут воздух, а я тебя к печи отведу. Согрею да употчую тебя как положено, а то лица на тебе нет, так озябла.

Василиса обернулась было на Кощея, но трон оказался пуст, и огни за ним постепенно гасли. Исчез хозяин, так и оставив без ответа. А старушка уже семенила к выходу, будто дорогу в темноте видела ясно, как днём.

У дверей их встретили те же молчаливые слуги, но уже не всем составом, а около дюжины. Матушка как давай команды им раздавать, так те и разбрелись все – каждому дело нашлось. Одни отправились баню растапливать, другие – кашеварить, третьи – палаты гостевые готовить.

– Сегодня переночуешь подле меня, голубушка, – говорила она, ведя Василису по коридору вглубь замка, когда они спустились и отправились в соседнее крыло. – А дале уж определят тебя в башню, чтоб, как и положено царевне, в своих палатах жила. Та башня – Рассветная, в ней больше всего солнца бывает, что даже в стужу лютую не так зябко. Так что, красавица, зимовать будешь в тепле.

Девушка охнула:

– Да куда ж зимовать, коли велел Кощей мне до утра убираться?

– Да не слушай его, красавица! – отмахнулась матушка, нащупала руку, погладила и улыбнулась тепло, как дед Тихон улыбался, когда Василиса ему жалилась на дразнилки. – Камил упрямый, да отходчив. А уж я знаю, как уговорить его, чтоб не гнал тебя зазря прочь. Так что не тужи, красавица, всё у тебя сладится теперь. Осталось обогреться тебе, чтоб не слегла опосля морозу с горлом больным да носом сырым, – и засмеялась.

– А Камил – это кто?

– Камил? – охнула старушка со смехом и пояснила: – Так Камил и есть – Кощей наш. Да только давай-ка потолкуем о том позже. Тебя, красавица, сейчас надобно в порядок привести, а потом уж разговоры и разговаривать.

Они миновали двери, прошли через открытый двор-колодец между высоченных чёрных башен и свернули к пристройке с косой крышей. А оттуда, уже из дверей огонёк затеплился настоящий – рыжий, тёплый, с ароматом берёзовых поленьев. И пирогами запахло так, что аж слёзы выступили, защипав щёки.

– Ох-х-х, – само собой вырвалось у гостьи, а спутница ободряюще сжала её руку:

– Натерпелась, дитя, – и покачала головой. – Ну ничего, теперь уж позади самое страшное, не дам я тебя в обиду никому, красу такую.

Чуть оказались в сенях, старушка велела раздеваться до рубашки. Вещи забрали слуги, а провожатая провела дальше в светёлку, там вручила кружку с кипячёным молоком и проследила, чтоб подопечная до дна выпила, а затем, как и положено, в баньку по соседству отправила.

Когда Василису отпарили молчаливые бабы, одна из которых всё время вбок голову отворотить норовила, а другая живот придерживала, девушка уж думала, что не дойдёт назад – так разморило. Умаялась после длинного пути и всего пережитого. Но пришлось собраться с духом и отправиться к Кощеевой матушке, что поджидала в горнице, где постелили для гостьи, а заодно и ужин поздний накрыли.

– Я-то, Василисушка, уж не той силы уже, – грустно улыбаясь, пожаловалась старушка, кивая на стол. – Стряпать-то могу, да всё ж лучше у них получается-то. Камила разве что радовать пирожками пытаюсь, чтоб совсем не захолодел, но всё реже с годами получается.

Гостья, что облачилась в хозяйскую чистую рубашку до пят, тем временем расчёсывала короткие бабьи волосы и молчала, не зная, что ответить на такое, чтоб не обидеть. Как про возраст тут не спросишь, а всё равно получится, что старухой обозвала. Да собеседница словно мысли её читала и продолжила сама:

– Мне, красавица, лет уж больше по три раза, сколько отведено было. Я-то живая сама пока, да на Калиновом мосту стояла. Не смог Камил отпустить меня, не дал на ту сторону ступить и назад вернул. Вот с тех пор я уж почти век здесь, с ним. Слежу, чтоб чернокрылый мой совсем облик человечий не потерял, а то как ему одному среди беспокойников этих?

– Беспокойников?! – воскликнула царевна и аж гребень уронила.

– А ты ж чего думала, а, красавица? – усмехнулась старушка. – Живых тут и нет почти. Я, да ты, да сынок мой. А беспокойники с той стороны идут, вот Кощей и даёт им выбор: служить аль назад возвращаться. Те, кто назад возвращаться не хочет, у нас остаются и службу служат, покуда время не придёт смириться.

– Так то и впрямь заложные были?! – сглотнула Василиса, сжав гребень так, что зелёная рука аж побелела, а трещинки на заветренных запястьях вновь закровоточили.

– И заложные есть, куда ж без них? – закивала матушка. – И упыри, и вурдалаки, и даже иго́шенька есть у нас. Так что, ежели плач услышишь, не подходи, пусть плачет. Шалит он так, тешится, нравится ему.

– Игошенька? – похолодела девушка. – Это чей же?

– Дак знамо чей, – пожала плечами старушка и принялась рассказывать: – Давно это было, полвека уж как. Приблудилась к нам как-то девка на сносях. Говорит, мол, погнали меня восвояси, идти некуда, жить не на что, родня знать не хочет. А отец ребёнка – не супруг ей, а разбойник. Без свадьбы взял её, а после уехал не оборачиваясь. Плакала, жалилась, да некрасивая она была. Камил меня тогда не послушал, дал приют ей. Да и я-то – ну куда? Пусть и не красавица, да как с таким-то животом на мороз выгнать? И у меня сердце не железное…