Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 10)

Фонари на стенах за спиной тускнели, а впереди разгорались, словно подгоняя. Разглядеть в неверном мерцающем свете, кто на троне, пока не удавалось. Но что ждут её, Василиса явно видела в замершей, будто изваяние, фигуре. Даже отсюда венчающая белоснежную голову антрацитовая, сверкающая каменьями корона казалась тяжёлой, словно предупреждала гостей, что не по силам носить такую никому из смертных. Чёрные одеяния охватывали фигуру, кое-где заостряясь зубастыми углами лат, и лишь волосы по плечам спускались белоснежными крыльями.

– И впрямь седой… – прошептала царевна, продолжая идти в гулкой пустоте и вглядываясь в лицо хозяина, что казался издали ещё одним сверкающим очами светильником. Вот как те, что на жердях встретили у замка.

«Ох, лишь бы не череп, лишь бы не череп!» – молилась она, глядя то на острые скулы, то на руки, которые отсюда казались голыми костями.

Но чем ближе подходила к трону на возвышении, тем отчётливее видела, что пальцы у сидящего длинные, но кожей обтянуты, и на бледном лице не пустые глазницы, а лишь глубокие тени так контур рисуют, как ежели ночами не спать толком. Запавшие щёки, лоб высокий, выбритый на иноземный манер подбородок и цепкие, абсолютно живые, пусть и сверкающие волшебным светом глаза.

– Не старик, – обомлела царевна и стала столбом перед троном, на мгновенье растеряв весь свой с таким трудом разогретый запал. Даже дрожать забыла, глядя снизу вверх на хозяина.

Кощей, казавшийся недвижимым изваянием, будто не дышал. Смотрел гордо, не склоняя головы, а только взгляд скосив. Пальцы длинные, и даже на вид ледяные, свободно лежали на подлокотниках, грудь закрыта богато изузоренной чернёной кирасой, а над ней, на самом вороте – искусно вышит простыми нитями знак Чернобога. Ни дыхания не слышно, ни пара изо рта хоть лёгким туманом, лишь искорки голубоватые из зелёных глаз посверкивают, словно волк в ночи у костра добычи искать решился.

И до того жуть пробрала от его взгляда да тишины этой мёртвой, что захотелось крикнуть так, чтоб аж уши заложило. Но не успела и задуматься об этом, как тишину нарушил шорох ткани, и статуя ожила – вдохнула, сжала подлокотники, выставила ногу в остроносом чёрном кованом сапоге, а затем стала плавно выпрямляться, становясь всё выше и выше, будто вот-вот шипами короны небеса подопрёт.

«Сказать что-то надо! Что-то надо сказать, не стоять столбом!» – пронеслось в голове затравленно. Но только девушка набрала в грудь воздуху побольше, как хозяин сам заговорил. Да так, что голос будто даже свет к полу прихлопнул, настолько грозно пророкотало эхо по гулкой тишине:

– Назови своё имя.

«назови мне своё имя, василиса…» – отозвалось в памяти и к горлу подкатило, вот-вот дышать уж нечем будет. Василиса совсем оробела, аж колени подогнулись, как в царском тереме. И от этого в ней проснулась такая обида за всё, чего ей по воле Кощеевой натерпеться пришлось, что аж в жар бросило. Всю жизнь боялась слова, жеста, взгляда, а сейчас – неча! Ногти, впившиеся в ладони через ткань платка, вернули разуму ясность, и царевна сделала ещё шаг, задрала голову, прямо смотря в сверкающие глаза, и, резко выдохнув клуб пара, ответила:

– Как тебе имя моё не знать, Кощей?! Коли сам меня проклял на жизнь такую с обликом жабьим?!

Седые брови опустились ниже, собрав две морщинки на переносице, а рука в чёрном рукаве подняла палец, похожий на коготь, и ткнула им в сторону её лица:

– Я могу узнать твоё имя сам. Да только захочешь ли ты стать мне куклою послушной?

– Василисой звать! – тут же отступила девушка, но крикнула грозно, даже платочком тряхнула, осерчав. – И не куклою я быть пришла, а ответа с тебя требовать! – и уставилась в сверкающие глаза: – Почто ты меня на жизнь такую обрёк, окаянный?! Какое зло я тебе сделала, что заслужила эдакое?! Чем горе причинила, чем оскорбила, а? Отвечай, Кощей! А коли ответа нет, то снимай проклятье своё, и пошла я! Меня супруг мой ждёт, негоже молодцу доброму без жены женатому быть!

– Супруг? – спокойнее проговорил хозяин, а после оглядел гостью внимательнее: – Облик жабий я тебе дал, говоришь? – и сделал несколько шагов, спускаясь к Василисе.

Царевна отшатнулась было, но сжала зубы, что вновь застучали, и упрямо глянула ему в лицо. Кощей приблизился, склонил голову, свесив седые волосы, и ледяными пальцами зажал ей подбородок, заставляя дать себя рассмотреть.

Лишь раз царевна видела такой же взгляд – когда царь-батюшка впервые увидал её. Иванушка тогда привёл, после стрелы в лесу. Втолкнул в палаты белокаменные, локоть пальцами больно стиснул и хаял вполголоса отцовский приказ на все лады, пока к царю приближались. А тот с трона поднялся, стал напротив неё, так же цепкой рукой лицо к себе поворотил и смотрел. Долго, молча, и в отражении его глаз словно читалось, как он один за другим видит все-все её изъяны. Запоминает и что-то сам себе решает.

Всё так же было и сейчас, с одной лишь разницей – в ледяных глазах Кощея так и не появились привычное отвращение и презрение, отчего беспокойство разыгралось не на шутку, аж дрожь по спине прошла. Уж лучше бы брезговал, как все, а тут и не знаешь, что делать. Радоваться? Иль ждать, когда одним ударом в Навь отправит, чтоб не оскорбляла своим видом замок? Даже однорукий молодец, что подле деверей её оставил, и то не так своею пустотою пугал, как этот взгляд, какой у сокола над мышью бывает. Холодный, да с интересом, что чрево бурчать заставляет.

– Не проклятье это, Василиса, – эхом отозвался от стен голос хозяина, а по щекам дыханием пролетело, словно ветром зимним. – И не моих рук дело.

– А что же? – опешила она.

Кощей на это поднял руку, подцепил пальцами белый локон у неё на лбу, рассмотрел и выпустил. Затем склонился, чтобы взять её руку, поднял ладонь к себе, засучил рукав и с интересом всмотрелся в пятна на кровоточащей зеленоватой жабьей коже.

– Как давно ты такая?

– Да с рождения, другой и не бывала, – пожала она плечами, не чувствуя тепла от прикосновений, словно неживые. Заодно и брезгливой дрожи нет. – Мне так и сказали, что Кощей мою матушку проклял за то, что, дескать, чужого мужа приворожить хотела колдовством злым, да не вышло.

Он на это перевернул её ладонь, пальцем с костяшек снял новую капельку крови, что сочилась из трещин, растёр и слизнул. Царевна аж ахнула от удивления, а он тем временем замер на мгновенье и сказал:

– Это болезнь, Василиса. И дала тебе её мать твоя, когда ты в утробе была. С неё и спрашивать тебе надобно – не с меня.

– Так нету матушки уже, почитай, лет шесть, – медленно пробормотала она, глядя на зажатую в холодной руке ладонь и чувствуя, как в душе оборвалась последняя надежда. – Не с кого спрашивать…

Плечи поникли, колени того и гляди тоже подломятся. Не держал бы – упала б. Вся храбрость, с которой шла она с Кощея спрашивать, улетучилась вместе с морозным дыханьем, оставив пустоту.

Он тем временем продолжал рассматривать её руку, будто и не противно ему прикасаться. А впрочем, что ему-то? Уж кому-кому, а ему не страшны никакие хвори, так может…

– А можешь ты?… – вспыхнувшая новой надеждой царевна осеклась, но, сглотнув, продолжила, понимая, что нечего уж терять: – Можешь ты вылечить меня? А, Кощей? Ты же колдун, говорят, знатный. Любые чудеса тебе подвластны, так может, и для меня получится?

Изумрудные глаза сверкнули совсем рядом:

– А чем платить будешь, Василиса?

Он выпустил её, сделал шаг назад, к трону, поднялся, расправил длинный плащ и, звякнув латами, сел. В каменьях короны искрами прыснули отблески колдовского света.

– Нечем платить мне, Кощей, – опустила взгляд Василиса, сжимая кулаки, что уже даже дрожать перестали – так замёрзли. – Нет у меня ничего. Ни бус, ни соболей, ни угощенья. С пустыми руками пришла я, так что ими и могу расплатиться, – и подняла молящий взгляд. – Коли возьмёшь на работу – буду трудиться справно. Я и куховарить могу, и ткать, и шить, за скотиною ходить умею, а надо если – и грамоту знаю, писарем могу тебе помогать. Труда не боюсь, Кощей, мне только дело дай – справлюсь. А больше нечем мне отплатить за волшебство твоё.

– А что же, супруг твой за тебя не заплатит? – спросил он, склонив голову, будто уже знал ответ.

Царевна запнулась, потупилась и порадовалась, что заледенела и сгореть от стыда не сможет.

– Не знает царевич, что здесь я. Не сказала я, куда отправляюсь. И когда вернусь – тоже.

Собеседник примолк, царапнул по подлокотнику, а затем хмыкнул:

– «Царевич», значит? Так ты – царевна? Та самая? – Василиса вскинулась, а Кощей впервые едва заметно улыбнулся. Почти привычно – презрительно. – Царевна-Лягушка?

– И досюда, что ли, слухи долетели? – серея от ненависти к себе, глухо спросила Василиса.

– Я многое знаю, потому как сам много где летаю, – задумчиво ответил он. – Но что известно мне точно, так то, что с царской семьёй де́ла иметь не хочу. Так что ступай прочь, Василиса, откуда пришла, не стану я помогать тебе.

Окинул взглядом замершую, как оленёнок, дрожащую фигурку, кивнул, чуть склонив голову, и тише продолжил:

– За смелость пожалую шубу тебе, у сенного спросишь. Без неё не дойдёшь по моим землям, – едва заметно вздохнул, прибавив: – И обогреться у очага позволю, чтоб не пришлось тебе через Калинов мост раньше срока идти. Дадут тебе хлеба да мёда, но до рассвета чтобы не было тебя в моём замке.