Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 12)

– И что же? – не выдержала паузы Василиса, когда старушка прервалась на то, чтобы глотнуть из своей кружки. – Дитя мёртвым родилось?!

Матушка сжала морщинистые губы в улыбке, покачала головой и ответила:

– Живёхоньким, на весь замок крику было! Хорошее дитя уродилось, здоровенькое, румяное. Даже Камил повеселел, пожаловал ей тогда и шубу, и брошь драгоценную. Да только она, как дитя сбросила, ещё некрасивей стала. Где сокровища его лежат, углядела, момент улучила и целый сундук с каменьями да монетами хвать – и дёру. А на дитя рук и не хватило уже.

Царевна прижала ладошки ко рту и охнула, а старушка продолжала:

– Я младенчика отыскать вовремя не успела – старая ж, глаза не видят, а замок у нас большой. Уж заиндевел весь, когда в углу нашла. Зато после этого игоша у нас завёлся – всё ж радость, хоть такое дитя в доме.

И сложила морщинистые руки замком на груди с таким благостным выражением лица, что Василиса поёжилась. Уж чего-чего, а игоше радоваться только в Кощеевом замке и могут!

Стараясь не думать о том, где сейчас затаился демон, Василиса встала, подошла к застеклённому по-богатому окошку без занавесок и выглянула в темень. Ночь кромешная, лишь кое-где меж чёрных башен видно чуть более светлое серое холодное небо. И только далеко наверху вдруг, как звездой, огонёк в башне напротив сверкнул.

– А что же Кощей-то? – спросила она, вглядываясь в едва заметный отблеск. – Отчего Камилом зовёшь его, матушка?

– Так имя его, – как несмышлёнышу ответила старушка и пояснила: – Нынешнего Кощея. До него другой был и после новый придёт.

– А как же так-то? – в недоумении обернулась девушка. – Я ж думала, что он как Яга! Появился в незапамятные времена и с тех времён так и живёт на свете. Аль нет?

– Так то Яга! – морщинистая рука махнула куда-то, где, по всей видимости, находился юг. – А у Кощея другая задача – он Явь от Нави стережёт. По эту сторону речки Смородины стоит, а по ту – Змей Горыныч.

– Горыныч?! – ахнула царевна, а собеседница глянула в её сторону чуть осуждающе и велела:

– Ты ужинать садись, а то стынет всё! Голодная, небось, а тебе силы нужны опосля холоду такого! Разболеешься же, дитя! А пока ужинаешь, слушай дальше.

Пришлось подчиниться и усаживаться за богато накрытый стол. И не то чтобы не хотелось есть Василисе, да как-то казалось, что не полезет кусок в горло после всего. Впрочем, едва она первую ложку в рот отправила, как все печали померкли, отошли, будто спрятались, и дальше она уплетала за обе щёки, пока старушка рассказывала:

– Кощей наш от беспокойников мир охраняет. С этой стороны, с Явной. А Змей от тех, кто раньше срока в Навь сунуться пробует. Так что нельзя Кощею бессмертным быть, он из смертного рода приходить обязан. А чтобы Кощеем стать мог, на Калиновом мосту побывать надобно. Да только так, чтобы на мост ступить, но на ту сторону не пройти, а вернуться.

– Это что же? Как ты, матушка? – охнула гостья, а та подтвердила:

– Почти, красавица! Только вот мне срок пришёл, и я уж уйти хотела, да не пустил меня чернокрылый мой. А Камил сам трижды туда в юности не своей волей отправлялся и трижды по своей воле возвращался, – и с гордостью покачала головой: – Ох и крепкий воин был! Ничего не страшился! Никому не сладить с ним! А как мечом махал – целые рати замертво падали! Мормагоном прозвали его за это. За это, да за то, как от смерти уходил трижды.

– Мормагоном? Мормагоном-воеводой? – охнув, нахмурилась девица. – Неужто тот самый это Мормагон?! Слыхала я про него как-то от деда своего. Сказку баял про богатыря, что саму Марену одолел. Книгу показывал, в которой написано, а она старая-старая… Неужто про него?!

Голова в пуховом платке меленько закивала:

– А про кого ж ещё? Про него са́мого! Не всяк со смертью играть решится, а Камил играл, да с честью каждый бой выигрывал! – и с гордостью улыбнулась, но затем, помрачнев, вздохнула. – Только вот за каждый раз потом пришлось родне его расплатиться… Он-то богатырём знатным уродился, с отрочества в битвах тешился, а как отца и мать его Марена прибрала – как отрезало. Заперся в тереме и в науку ударился, за книжки засел. А через год дружину распустил, меня в сани усадил и за тридевять земель к тогдашнему Кощею в ученики подаваться и поехал. С тех пор тут мы.

– Так как это так-то? – задумчиво развела руками девушка. – Толкуешь, что мать его умерла… А коли та – мать, то ты тогда кто?

Старушка улыбнулась так, что аж морщинки лучиками из уголков глаз прыснули, будто маленькие солнышки зажглись.

– Я-то? А я-то кормилицей ему буду. С пелёнок растила, каждую беду вместе проживала, быть сильным и честным учила, чтоб не сгубила его обида, – и старушка, нащупав, почему-то погладила царевну по зеленоватому запястью. – Хорошим он ребёнком был, славным, – а затем, чуть погрустнев, вздохнула: – Я своих так и не понянчила. Трижды на сносях была, и трижды ещё в утробе Марена забирала… Так что Камил мне, пусть не по крови, да сын родной. Нет у меня родича ближе.

– Да что та кровь? – сморщилась Василиса, с ненавистью глянув на рябую зелёную руку под белой в благородных пятнышках старости. – По крови одно лихо от них и видишь. А без крови может случиться, что родней и не сыщешь! – и замолчала, чувствуя, как першит в горле, а глаза щиплет, потому как первым делом не про мужа своего подумала, а про покойного деда Тихона.

Стало стыдно. Но Иванушка всего-то ничего знал её, так что, может, и правильно? Они ж и не сватались как положено, и не готовились почти. Ни приданого, ни даже благословения родительского Василиса не получила, так что куда уж? Все традиции попрали в угоду воли царя, оттого и не пошло на лад сразу.

Да и в первую ночь всё нарушили: супругам же положено вместе быть! А как она могла, коли все с первой и до последней напролёт царские указы исполняла, а днём или спала, или новые задачи получала? Вот и не успела всем сердцем прикипеть к родному. Как скучать-то, коли даже ложе ни разу не разделили? А теперь когда уж свидятся?..

Старушка тем временем, слепо нашаривая на столе кружку, продолжала:

– Вот и Камил с кровной-то матерью не сильно ладил, – вздохнула, отпила и покачала головой. – Так-то любил безмерно, почитал, да только видались они редко. Батюшка его тоже – в походах да делах, некогда ему с сыном возиться. Вот Камил и рос сам по себе, что бурьян. Да как бурьян непобедимым и вырос. Его рубишь, а он знай себе растёт, да ещё крепче!

Василисе вспомнился образ колдуна, что возвышался над нею, подобно грозному истукану, и кивнула. По двору прошаркал кто-то с факелом, свеча качнула огоньком, а матушка, вздохнув, качнула головой в такт.

– Братьев-сестёр не послали Камилу боги, – продолжила она. – Из всей родни кровной лишь батюшка с матушкой и были. Да дядя по отцовской линии. За него и пошла мать его, как отца отравили, да недолго в супругах ходила – высохла вся и померла. Вслед за любимым в Навь отправилась, как и положено верной жене, что одного мужа навсегда выбирает. Камил после того в тоске совсем погряз, вот дядя к рукам и прибрал всё быстрей, чем опомнились. А как поняли, что всё уж, так и уехали к Кощею. А тот выучил наследника себе да и поставил на пост, а сам прахом рассыпался, вот и остались мы с Камилом одни самые близкие на всём свете.

– Выходит, что так-то сирота Камил-то? – взглянула Василиса на горящее огоньком окошко в вышине.

– Любой Кощей – сирота, – отмахнулась старушка. – Хочешь не хочешь, а по долгу службы положено всех пережить, так уж боги решили. Век человечий недолог, да ярок. А у Кощея, знай, одна задача – на страже стоять да мост охранять. В людском-то царстве своим чередом дела бурлят, поколения сменяются, а тут у нас из века в век покой, нет нам дела до людских страстей, и хорошо.

– Это как же так-то? – развела руками девушка, чувствуя свернувшуюся под горлом жалостливую печаль. – Это что же выходит? Весь век сидеть одному с беспокойниками да мост сторожить? А как же?.. – и она осеклась, вспоминая просьбу Яги, ради которой пришлось ночевать в колдовской домовине. – Это что же? И не погулять, и на пир не съездить, и дальние края не увидать?

– Ну почему же? – улыбнулась собеседница. – Вполне Кощей в праве и отдых себе устроить. Разве что отлучаться надолго не может, а так много чего ему подвластно и в этом царстве, и в прочих. Он же колдун всё-таки, а колдовство такие двери открывает, что смертному и не снились. Да только… – и опять вздохнула, – не до того Камилу. Сила Кощеева много жизни съедает. А он столько лет всего себя отдаёт, что как бы сам прахом не осыпался. Вот я и пеку пироги, покуда руки не отнялись от старости. Чтоб сердце теплом людским отогрелось и живым билось подольше.

Василиса оторопело взглянула на пустую тарелку, потом на узловатые пальцы, что едва заметно тряслись от старости, и как-то так грустно ей стало, что аж в груди защемило.

– А могу я, – начала она, осеклась, оробев от собственной смелости, но потом решительно продолжила: – Могу я помогать тебе, матушка? У меня-то руки крепкие, сильные, труда не боюсь, пироги печь любые умею, меня даже царь-батюшка хвалил на весь терем! – и тут же заверила по привычке: – Что кожа жабья у меня, так то не чурайся, не заразная! Я только на вид страшная, а так хоть кусай – не позеленеешь. Меня помощницей даже Яга брала и потом хвалила, так что толк от меня есть. Вдвоём-то точно полегче будет, а?