Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 14)

За окном разгорался морозный рассвет, серебря инеем широкое поле перед лесом.

– Высо́ко-то как! – ахнула Василиса, вытянув шею и глядя вниз. – Словно с оврага смотришь!

Да только подобной кручи припомнить не могла, а заря уже сияла огненным светом на низких облаках. И простор какой впереди! Докуда глаз хватает – леса бесконечные вдаль уходят. Дремучие, густые, словно накрывшие землю одеялом. И будто ни единой души в этом краю, лишь птицы ранние над ветвями вспархивают, словно проверяют, скоро там солнышко появится или ещё отдыхает?

Каша пахла зазывно, и царевна принялась завтракать, глядя на дивную картину. Сначала ощущала вкус свежего молока и масла, как теплом живот наполняется, а потом как-то тяжелее пошло. Начала сглатывать, часто дышать, вздрагивать и раз даже чуть не подавилась. И только доев последнюю ложку, поняла, что плачет. Так, что аж грудь ходуном ходит, и непослушный голос крякает некрасиво, будто позвать кого хочет, да не знает кого. И свет зарева слепит глаза, наполненные прозрачной влагой, что в тарелку по щекам и подбородку катится.

Дошла. Дошла до Кощея! Добралась, выжила! Лицом к лицу стояла, ко всему готовилась! И вот уж новый день, а она жива, завтракает, зима впереди землю укрывать готовится, а ей теперь пережидать. Целую зиму жить незнакомой новой жизнью!

Почему-то Василисе казалось, что дойти до Кощея – её главная задача. И будто даже чудилось, что после неё и не будет ничего. Не думала она об этом, не до того было.

Нет, так-то представляла, да. Что без проклятья к Иванушке вернётся, улыбнётся, покружится, пока он глядит на неё восхищённо. И руки протянет, чтоб к нему прильнула. Что царь-батюшка покивает и махнёт рукой: «Да и не Лягушка ты, вижу теперь! А лебедь белая!» – и обнимет по-отцовски. Да только всё это как мечты виделось, словно будет, но не с ней, а как-то само по себе, без её участия.

И к гибели тоже готовилась, что уж? Собиралась с силами, чтоб прямо в лицо опасности смотреть, не струсить и до конца за своё счастье бороться.

А теперь – вот. Как-то всё слишком явно, по-настоящему. Дошла, посмотрела, а жизнь-то дальше двинулась, и впереди новый день спешит навстречу. А ей вкусно, тихо, спокойно, тепло, и такая красота за окном утром розовым греется, светом солнечным улыбается! И не знала-то Василиса, что так можно! Что такое вообще бывает! И каша во сто крат вкусней показалась с таким-то дивом!

Глотнула чаю, утёрла рукавом сырой нос и щёки и стала вглядываться в светлеющий горизонт. Старалась насладиться дивным зрелищем, если вдруг случится так, что больше никогда подобного не увидит, но отчего-то сердцем верилось – увидит, и не раз.

– Вот бы всегда так… Чтоб утро небо раскрасило, каша вкусная, тепло, и кто-то будил так же ласково, не чураясь, – и вздохнула: – Эх, не сообразила я, надо было настоять и матушке на помощь остаться внизу. Выспалась уж, можно и поработать. Ну да ладно, она ж, поди, лучше знает, какие тут порядки у Кощея, так что сделаю, как велено. Денёк посижу, а после попрошу Дуню, пусть и впрямь отведёт меня назад, вдруг уже можно будет?

Облокотилась на стол, положила подбородок на сплетённые запястья и всмотрелась в огненное пламя горизонта. Оно всё накалялось, ярчело, да не опасно, а наоборот – вместе с ним и вера в лучшее расцветала, словно теперь всегда Василиса будет утро встречать как сегодня старушка-хозяйка разбудила.

Внизу ещё темень, а башни коснулся первый луч. Яркий, тёплый, ласковый, как рука матери. Скользнул в окошко, погладил по спутавшимся волосам, проявив золотинки на русых прядях. Коснулся щеки, чуть задержался и прощально приобнял плечо, стараясь не нарушить сон тихо задремавшей красавицы.

***

Проснулась Василиса уже за полдень. С кряхтеньем распрямила спину, потрясла руками, одну из которых не чувствовала по локоть, и осоловело огляделась. Миска из-под каши так и стояла на столе, засохнув, что теперь не отдерёшь. Девушка виновато скривилась, думая, как мыть её теперь, но затем вспомнила, что это не ей делать. Впрочем, мертвецы не мертвецы, а тоже труд, поэтому плеснула на дно остатки чаю, чтоб хоть немного откисло, и неловко поднялась.

За окном яркое зарево сменилось серой будничной хмарью, что стопи́ла утренний иней с поля и превратила одеяло лесов в простую бурую шерсть, как у промокших дворняг бывает. Моросило и по чуть-чуть стекало по стеклу, но всё равно видно было хорошо.

Гостья прошлась по своим палатам, разыскала удобства за неприметной дверкой, что вела в отдельную крохотную комнатку, а после вернулась к столу. Повесила полупустой чайник на таган греться, поворошила угли кочергой и подбросила полено. Встала, упёрла руки в боки и огляделась:

– Теперь-то что? Чего теперь-то, а?

Впервые в жизни Василиса не знала, что делать. Работу ей не поручили, бежать уже никуда не надо. Ни прятаться, ни искать, ни даже пропитание себе добывать – всё уже есть. И чем заняться, она решительно не понимала. Не вышивать-то, в самом деле? Кому? Кощею? Да и рано пока рукодельничать, пальцы ещё после ковров да прочих заданий царских не зажили и отдавались иногда болью в проколотых подушечках. А вот сказки почитать, наверное, можно?

Книга лежала рядом с кроватью. Богатая, толстая, тяжёлая, наверно. А уж дорогая – прикасаться страшно! Девушка аккуратно взяла её и понесла вниз, к окну. Налила себе свежего чаю, села у окошка, всмотрелась в серый пейзаж и, положив том перед собой, открыла.

Не успела разобрать и первую страницу, как по замку прошёл рокот, а вслед за тем скрежет где-то внизу. Подскочила и выглянула в покрытое капельками окно.

Сначала ничего не происходило, лишь протрубил рог и стих. Но потом на дороге, что откуда-то сбоку шла, дугой огибая холм, показался всадник в чёрном плаще и на вороном коне. Даже отсюда была заметна высокая антрацитовая корона, что поблёскивала драгоценными отсветами, будто могильные огни из глазниц черепов до сих пор вокруг плясали, а у пояса сверкал навершием огромный меч. Всадник медленно двигался прочь, а вслед за ним через щепку потянулась процессия из беспокойников. И не понять из-за дождя, то ли везут что-то, то ли просто кучно идут. Но вроде как телега меж ними, а вроде и нет.

Кощей добрался до того места, откуда извилистая тропа под деревьями начиналась, по которой ночью царевна под светом колдовских фонарей шла, и двинулся дальше, но на середине поля свернул с дороги и поехал прямо по жухлой траве куда-то на юг. Беспокойники послушно сошли следом и потянулись покорной вереницей к далёкому сосновому бору. Что там и куда идут, было неясно, но царевна ещё долго видела удаляющиеся фигуры, казавшиеся отсюда муравьишками.

Как совсем не разобрать стало, отвернулась и села читать дальше. Сказка оказалась знакомая, но читать было трудно – отвыкли глаза буквы разбирать. Но, с другой стороны, это занятие успокаивало. Сидишь, читаешь, и кажется, будто вот-вот дед Тихон окликнет, попросит квасу, а после сядет на лавке, улыбнётся беззубым ртом и начнёт сказку по-своему баять. Не как написано, а как он сам помнит. И почему-то всегда интереснее у него получалось, чем в книге. И голос его Василисе нравился. Хриплый, потрескивающий, будто старый дуб поскрипывает, а она в ветвях сидит и знает, что никто её не достанет: ни собаки, ни девки злые, ни мужичьё пьяное.

Но она всё же вздрогнула, когда раздался резкий и хриплый крик с улицы, потому что он оказался не голосом деда, а протяжным вороньим карканьем. Подняла взгляд и заметила, что уже скоро смеркаться будет. По полю возвращались беспокойники, но Кощея с ними видно не было. Зато ворон по небу летал и каркал. Взлетит повыше, и камнем вниз бросается, глотку дерёт. Круг сделает и вновь крыльями хлопает, и опять кричит. «Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р-р-р-р!» – со всех сил своих, будто выкаркать хочет всё, что душу тревожит.

Глядя на чёрную тень, что металась по небу, как осенний лист, Василисе и самой не по себе стало. Отчего-то защипало глаза, так ей было жаль ворона. Да только как поможешь, когда он там, в вышине, а она тут, за окошком? Никак. Так что лучше о себе сейчас подумать, раз больше нечего делать.

Вздохнула, утёрла слезу, послушала, как забурчал отогревшийся живот, и пошла искать Косоглазку.

8. Заложная

Девка нашлась сразу за дверью. Василиса аж вздрогнула, когда осознала, что та, похоже, всё это время стояла там, никуда не отлучаясь, на случай, если понадобится. Стало одновременно и неловко, и страшно – мертвяку-то и седмицу стоять, наверное, ничего не сделается.

– Дуня? – позвала она, и беспокойница тут же повернулась и в два шага оказалась рядом.

Аж отшатнуться захотелось! Ещё и холодом от неё повеяло, что сразу чувствуешь – не живое тут, мёртвое.

– Дуня, ты всё это время тут стояла? – не удержалась от вопроса царевна, а Косоглазка кивнула, глядя пустым раскосым взглядом куда-то перед собой.

Василиса убрала прядь за ухо, постаралась вздохнуть так, чтобы нервная дрожь не была заметна, и спросила:

– Дуня, а матушка Кощеева когда вечерять садится?

Воцарилось молчание. Девка не шевелилась, гостья ждала. В конце концов царевна догадалась, что на такой вопрос заложная не ответит, так что, почесав щёку, спросила по-иному:

– Дуня, ты можешь меня на кухню отвести, чтобы я ужин матушке сготовить помогла?