Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 8)
– И он послушается?
Яга кивнула:
– Послушается, – а после подняла пальчик и наставительно сказала: – И запомни ещё вот что, Василиса. Тропой той провести он тебя всего раз сможет, а после в Навь уйдёт. Но ежели ты передумать решишь и назад воротиться, сделать это нужно до того, как он размотается совсем. Тогда скажи ему: «Клубочек-клубочек, сжалься, дружочек! Ты путь показал, так вернись, где упал!» И тогда он поведёт тебя назад тем же путём.
– А если не передумаю? – спросила царевна, теребя узелок в руках.
– А тут уж всё, красавица. Дальше сама будешь. Не смогу я оттуда тебя увести, нет у меня там силы. Там – чужое царство, не моё.
Обнявшись, они простились, и Василиса, решительно вздохнув, бросила клубок оземь. Тот запрыгал, закатался кругом, а затем как стрельнул концом нити в землю, будто зерно проросшее, и сам подпрыгивая помчался вперёд, а перед ним расступалась тропа чудна́я, будто и нет её, а будто и несколько сразу!
Поняв, что клубочек убегает, Василиса поспешила следом, а как нагнала – обернулась, чтобы махнуть Яге. Да за спиной уж пусто было, и лишь виднелась светлая нить, тянущаяся из колючих зарослей.
Сколько идти, не знала, но шла без устали. Был ли день, была ли ночь – неясно. То лес кругом вставал, то вдруг сразу поле широкое, а после уж не небо над головой, а пещера и стены с каменьями сверкают в полумраке. И если бы не нить светлая под ногами, потерялась бы Василиса.
Как ноги подламываться начали сильней обычного, позвала царевна клубочек стишком, как Яга научила. Тот вернулся, под сапожки подкатился, а затем круг небольшой навертел, а посередь него пенёк вырос, под ним и затих волшебный проводник в ожидании.
Села путница и огляделась. Вокруг туман, над головой ветки серы иглами в разные стороны тычут, и слышится что-то, будто плюхает неподалёку. Да негромко – так, словно пузыри в болоте лопаются.
Достала Василиса пирог и стала обедать. А покуда обедала, туман редел, показывая чёрные голые стволы всё дальше и дальше. И вот уже видно, откуда плюхает, и трясина обманчиво гладью водной испить зовёт. Да всяк знает, что погибель в таких водах таится, и лучше уж жаждою мучиться, чем поддаться и ступить на неверный берег.
И вдруг откуда-то издали – смех девичий. Замерла царевна, насторожилась, а оно опять хохочет. И всё ближе, и всё звонче, и голос уж не один, а много их. Глядь, а из-за деревьев девы простоволосые выглядывают. Распустёхи все, словно кос и не плели никогда да и не знают, что надобно. Пальцами тычут, ухмыляются, перешёптываются.
– Эй, красавица, дай пирожка! – задорно попросила ближняя, а остальные будто эхом: «Дай пирожка!», «Дай пирожка!»…
– Вам Яга вчерась дала уже! – подобравшись, ответила побледневшая Василиса, думая, бежать ли, или уже поздно.
Глянула под ноги, а там клубочек лежит, рядом с кругом, что сам же начертил, чуть покатывается, да спокойно пока. Стало чуть увереннее на душе, и царевна взмахнула кулаком:
– Уходите, окаянные, не пойду я с вами! Я – женщина замужняя уж, неча мне с вами делать!
В ответ раздался дружный смех:
– Да какая ж замужняя, коли в девках всё ходишь?
– Косу остригла, а девья слава всё нетронута!
– Так коли замужняя, что ж ты нас-то видишь? – не унимались мавки, подбираясь всё ближе.
Василиса сжала зубы, но ответила твёрдо:
– И замужняя! Нас с царевичем сам царь-батюшка венчал!
Но безобразницы лишь потешались:
– А колечко твоё где, царевишна? Зажалил подарить царевич твой? Что ж это за муж такой, что до сих пор в девках ходишь? А может, негожа ты ему, вот и бросил тебя?
В носу защипало, и девушка потупилась, до побелевших костяшек сжимая подол сарафана. Мавки, почуяв слабину, застарались пуще прежнего:
– Как есть – негожа! Побрезговал царевич тобою, не люба ты ему такая! Бросил он тебя, как есть бросил!
Царевна не выдержала и подскочила, едва не уронив узелок с припасами.
– А ну прочь, окаянные! Не сёстры вы мне! Не пойду я с вами!
Но почему-то на душе тоскливо стало, что аж выть хочется. Правы они, оттого и больно, что терпеть нет мочи.
И будто поняв, что в душе её происходит, мавки потешаться перестали, погрустнели и голосами стали мыслям её подпевать:
– А с кем же?
– С кем?
– С кем?
– С кем, коли не с нами? С такими же.
И одна, та, что ближе всех была, вышла на крохотную полянку. Стала почти у самого круга и поглядела на Василису так, что аж похолодело внутри всё.
– Сестрица ты наша, – без смеха с сочувствием сказала мавка. – Ты хоть и признать не хочешь, а так и есть. Девица ты незамужняя, женихом брошенная, без стыда опозоренная. Ступай с нами, сестрица. С нами не будет уж боли, а мы тебя и такую приветим. Для нас ты люба такая. А как с нами в ряд станешь, так и проклятье твоё упадёт – будешь девицей-красавицей, жениха любого себе зазовёшь, захоти только. И будет он с тобою навечно.
Примолкла царевна, задумалась. Да и не то чтобы хотела она жениха себе нового, ей и Иванушка по сердцу был, как богами велено. Всё ж царевич, да и лицом красив, в плечах широк, в кулаке обе ладошки её поместятся. Да как проклятье снимется подумалось. Представила себя пригожею, румяною, белокожую. С мавками свободными в хороводе. С косою до пояса, как до свадьбы была, да только распутно распущенной, чтоб всяк любовался. А ведь мавки тоже ж брошенные. Каждая по-своему обижена, и не виноваты они, что теперь нечистью сделались – то всё вина на тех, кто девиц губит без совести, а они-то уж ничего исправить не могут…
– Не пойду, – сказала Василиса, заглядывая в мавкины туманные глаза. – Не пойду я, сестрица. Я-то живая ещё, не съела меня обида. Ещё всё исправить могу и жизнь прожить как надо. Так что пойду дальше по навьим тропам я и сделаю так, как задумала. А за вас помолюсь, чтоб боль унять вашу. Не своей волей вы народ губите, не за свой грех отвечаете. И не мне судить вас, девицы. Так что простите меня, что осерчала сперва. Испугалась я, да зла не держу.
Взгляд напротив смягчился, мавка села наземь, а рядом с ней ещё несколько пристроились.
– Спасибо тебе, сестрица, за слово доброе. Иди себе дорогою своей, и пусть хоть у тебя всё сложится. А чтоб сложилось, мы тебе споём. Как будет грусть одолевать, так вспомни песню нашу. Иди на болото любое да запевай, а мы придём и утешим.
И запели. Звучно, тягуче, переливчато. И вроде тихо, а вроде и внутри колеблется всё, как ежели земля под копытами стада трясётся. Закружились клочья тумана вокруг ветвей, захолодило тёплым ветром по шее, коснулось влажным облаком руки под рукавом, словно погладило, и на глазах капельки – не то туман собрался, не то из души песня что-то острое вынула и на волю выпустила, чтоб утекло восвояси по щекам вниз.
Уходила Василиса с теплом на сердце. Поклонилась, поблагодарила, а как повернулась – поняла, что не страшно, не потянут назад, и оттого опять слёзы капнули. Снимет проклятье, вернётся в терем царский и обязательно сготовит угощений побольше, чтоб в Поминальную ночь к болотам отнести! Знает ведь теперь, как оно. Могла бы рядом стоять, да повезло, дали боги шанс. А такими подарками не бросаются.
– Я обязательно дойду! – поправляя полушубок, сжала зубы путница.
Изо рта вырывались всё более густые клубы пара, а под ногами всё чаще похрустывал лёд. Скоро уже.
– Обязательно дойду! И не струшу! Ни за что! Всё спрошу с Кощея окаянного!
И ногтями в ладони впивалась.
***
Как вечереть стало – не сразу заметила. Так-то тропы навьи все разные были: то день ясный, то темень кромешная, а тут идёшь и почему-то знаешь, что солнце уже коснулось лесной чащи брюхом и скоро будет спать укладываться. И самой тоже зевать хочется, склонить голову к траве, укутаться и неге поддаться.
Думала Василиса уж окликнуть клубочек, глядь – а того совсем мало осталось, с ноготок, и первые петли лохмами распушились, того и гляди на нет сойдут. В груди ёкнуло, прижала она исхудавший узелок к груди, сглотнула, челюсти сжала и всмотрелась в неясный горизонт. А там уж всё виднее встаёт чёрный горный излом, а за ним будто река Смородина пламенем до неба достала и сполохами огненными облака закатные расцветила.
«Если вертаться, то сейчас!» – поняла царевна. Замерла на полшага, поёжилась. Клубочек, словно отозвавшись, покатился тише, будто давал шанс одуматься и повернуть к Яге назад. И может, и хотелось – оробела царевна, видя всё ближе на фоне гор высокие пики замка. Да нельзя останавливаться, иначе весь путь пройден зря.
Зашуршали под ногой мёрзлые травы, покатились мелкие стылые камешки, дохнуло в лицо морозным ветром. Плавно приподнялся клубочек, последнюю петлю наземь положил, вильнул хвостом, будто прощаясь, и растаял в воздухе.
Пришла.
А впереди и впрямь замок высится на фоне гор – чернее чёрного. Вокруг лес голыми ветвями корячится, а над самой высокой башней вороньё кружится. От этого вида даже горы показались синими, спокойными, безопасными по сравнению с Кощеевым домом, а поле, раскинувшееся от ног – пушистым одеялом. Разве что иней на травинках всё смелее оседал, и вдали уж белым всё казалось, подгоняя с мороза куда-нибудь под крышу. А всё равно не хотелось идти – страшно.
Вздохнула Василиса, зябко поёжилась, проводив взглядом заиндевелое белое облачко, что из груди вырвалось, да и пошла вперёд. Ночь уж скоро, а в темноте как найти, коли не видно ничего? Так и отправилась, с опаской смотря на гаснущий закат, что ещё подсвечивал дымку у гор, давая видеть замок.