Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 6)

– Угостила ты Тихона сегодня, девонька, угостила, – покивала Яга. – Сама пирог ему спекла, сама и отправила, уж я проследила, так что знай – сыт батюшка твой.

– Да не батюшка он мне, – с грустью пробормотала Василиса. – Мой-то батюшка до сих пор живой в селе поля пашет, на балалайке играет. Знать меня не знает и не хочет знать…

– Ну и какой он батюшка тогда?! – перебила женщина. – Пустое, а не батюшка! А дед твой Тихон тебе роднее крови, потому как сердцем тебя признал, а не словами.

В груди потеплело, и девушка благодарно улыбнулась, положив ладонь на ворот рубашки.

– Спасибо тебе. От сердца спасибо. И что приветила, и что ночевать впустила, и что от души накормила-напоила. И за то, что слова доброго не пожалела. Спасибо тебе, Яга. И вовсе не страшная ты. Теперь-то я вижу. А что сказывают, так люд вообще сказывать любит…

– Уж любит! – согласно усмехнулась та. – Да, впрочем, частью-то правду говорят. Не все от меня живыми уходят, да тут уж не от меня зависит дело, а от того, кто пришёл. А потом бывает, отправится кто-то ко мне со злым умыслом, не воротится, а про меня сказывают опять новое, что извела душу честную.

– А про меня что сказывают? – внезапно спросила Василиса, а затем потупилась, но всё же продолжила: – Ты говорила, мол, царство гудит, что душа у меня чёрная и что Иванушку проклясть хотела.

– Ох, много слыхала я! – отозвалась Яга, сжав рукой кружку со сбитнем, а на коже уже проступили первые пятна старости. – Людям же ж только волю дай – уж они набают! С горочкой! – устроилась поудобнее, с царапающим шуршанием передвинув ногу по полу. – Слыхала, мол, лягушкой ты была. Что царевич тебя в болоте нашёл, а ты на него приворот наслала, девицей прикинулась, вот он и женился на лягушке самой настоящей.

– Да неужто?!

– А что, не так было? – в шутку спросила Яга, но гостья не услышала подвоха и возразила:

– Нет! Никогда я лягушкой не была! Это потом уже царь-батюшка меня так решил называть в награду за рукоделие моё, а так-то я всю жизнь Жабою звалась. Только вот обличье у меня одно – это. И перекидываться зверем я не умею. Умела бы – давно б упрыгала в болото, где мне и место!..

И всхлипнула, прикрывая лицо ладонью. Видя это, Яга охнула и отвела её руку:

– Ну чего ты, красавица? Не место тебе в болоте, тоже удумала! В болоте болотник сидит, комары да гады, а ты – дитя человечье, пусть и с лица не такая.

– А ты что же, совсем не брезгуешь мною? – спросила Василиса, глядя на свою уродливую руку в крючковатых пальцах.

– А ты мною? – усмехнулась Яга.

– Нет.

– Вот и я – нет.

За окном бесновался ветер. Выл в щелях, стукал ставнями, царапал летящими сучками и мечущимися ветвями. «Хорошо, что я не дома», – подумала царевна, вспоминая, как в Поминальную ночь в избе гасли свечи, а матушка ложилась на лавку лицом к стене и молчала. Сейчас было спокойнее. И уж точно лучше, чем ежели в лесу ночевать!

– Яга?

– Чего тебе, царевна?

– А ты тоже колдовством владеешь?

– Ну, владею, – женщина внимательно смерила взглядом девицу. – А что?

– А можешь ты… Снять моё проклятье? – с надеждой спросила Василиса.

Яга вздохнула. Тягостно, с досадой:

– Не могу. Не в моих силах это. А вот с дорогой к Кощею помочь могу. Только вот не бесплатно. Ты прости уж, чары без платы сами цену назначают, да больно высока может оказаться, цена-то.

Василиса с сожалением оглядела поизносившийся сарафан и развела руками:

– Нечем платить мне, хозяйка. Всё, что было ценного – бусы царские. И те я самозванке отдала за шкурку лягушачью. А больше нету у меня ничего. Ни злата, ни драгоценностей.

– Да на что мне злато твоё с драгоценностями? – отмахнулась Яга. – Того добра у меня и самой сколько хочешь! Другое от тебя хочу. Услугу окажи мне, царевна. Да только подумай сперва, хватит ли духу у тебя, потому как услуга непростая – много сил на неё потребуется.

Василиса сжала кулаки и глянула в уже потихоньку затягивающиеся пеленой тёмные колдовские глаза.

– Вели, что делать надо. Коли смогу – сделаю! И не за помощь, а за то, что уже ты сделала. За веру твою да за доброе слово.

– Ох, горяча ты, Царевна-Лягушка, как петушок, что про печь да суп не слыхал, кабы не пожалела. Но уговор и есть – уговор. Ты мне услугу – я тебе путь в Кощеево царство. А что делать надо, слушай.

Склонилась и зашептала:

– Поди сегодня до полуночи в опочивальню мою. Там лавку увидишь. На неё ложись, глаза закрой и лежи так до утра. Как голос услышишь – не пугайся. То Смерть придёт, меня искать будет. Но ты молчи, не шелохнись, глаз не раскрывай. Только слово скажешь аль посмотришь – заберёт тебя! А коли молчать до рассвета сможешь, то и уйдёт она. А с рассветом и я вернусь, тогда и рассчитаемся.

Примолкла Василиса, остолбенела. Передёрнула плечами, чувствуя, как захолодило мокрым между лопатками. Но, сглотнув, всё же спросила:

– А тебе-то толк какой, а, Яга?

– А ты сама-то подумай, – грустно усмехнулась старуха. – Я-то – нечисть, а сегодня самая нечистивая ночь. Веселятся, пьют, гуляют. А я же ночей и не вижу совсем. Хочется мне, Василиса, на ступе полетать, ветры погонять, с заморским Паном помиловаться, ежели сдюжит. А не сдюжит, я себе из богатырей возьму да до утра кататься буду. Столько лет уж без меня кудесничают, пора бы и мне показаться. Да только вот, ежели пуста лавка окажется, когда Смерть придёт, мор начнётся. И скотина поляжет, и народ честной и не очень. Вот и не получается у меня отлучиться.

Раздался звон, и девушка вскрикнула. Чашка, что до того застыла в одеревеневших пальцах, выскользнула, забытая, и рассыпалась по полу острыми черепками, а остатки сбитня в неверном свете свечи казались на деревянном полу разлитой кровью. Василиса бросилась собирать и пока собирала – думала, а как вылезла из-под стола, сказала:

– Согласна я, Яга. Страшно мне, сил нету! Да всё равно согласна. Я-то и к Кощею иду, не знаючи, вернусь ли? А и так жить привыкла, что сегодня живая, а завтра снова меня в лес погонят собаками, напорюсь на берлогу аль яму волчью и сгину. Так что пойду к тебе сегодня и лежать буду. А ты уж лети. Ты-то, я вижу, не без дела тут в чаще сиживаешь, дело своё важное делаешь. Вот и я помогу, – и, чуть помолчав, смущённо попросила: – Ты мне только дай платочек с узорами вышитыми, буду его руками под одеялом перебирать, когда совсем боязно станет. Мне в детстве такой купчиха проезжая подарила. Покуда мальчишки не изорвали, теребила его, как совсем худо было, и помогало.

Платочек Яга ей дала. С тесьмой по краю, чтоб пошире да пообъёмней было. И в горницу проводила до самой опочивальни. Когда поднималась, совсем кряхтела, дряхлая – близилась полночь. Как Яга на гулянья полетит, Василиса даже представить не могла, но сердце чуяло, что едва место её займёт – выпрямится старушка, свистнет по-разбойничьи, и от ветра деревья лягут!

– Батюшки-светлы! – охнула царевна, едва дверь в опочивальню отворились. Прижала ладони ко рту, с зажатым в одной платком, и заскулила. – Домовина!

Опочивальня крохотной оказалась, и будто не здесь она, а во сне – свеча в руках перед дверью жёлтым светит, а внутри – серым, тусклым, как в старом зеркале. И пахнет сиренью, да с душком притаившимся.

– Не передумала, девица? – настороженно прошамкала старуха за спиной.

Как же хотелось крикнуть: «Да! Передумала!» – но промолчала Василиса. Сколько при ней слово ей данное нарушали – не сосчитать! И матушка не сечь обещала, и мальчишки соседские клялись, что не укусит, и соседка Прасковья молока дать собиралась, ежели мамка выгонит в ночь опять.

И Иванушка обещал. Что в горе и в радости…

– Не передумала, Яга. Я слово своё держу. И ты, главное, своё держи, а уж я не подведу.

За спиной раздался тихий благодарный вздох, и чем-то лёгоньким погладило по спине, будто не рука уже, а ветка зимняя. Полночь почти наступила.

Оборачиваться Василиса не стала. Сжала платочек в руках, сглотнула и залезла в опочивальню. Пригнулась, чтобы головой не удариться, и принялась укладываться на узкую высокую лавку. Ногами на восток. А как улеглась, поняла, что нос почти касается досок сверху. «Ах вот почему приговаривают-то, что в потолок врос» – зябко пробежалась по краю сознания мысль и истаяла, оставив пустоту ожидания.

Дверь закрылась, серая свеча дрогнула и начала тускнеть. Тоненькое покрывальце никак не грело, и чем дальше, тем холоднее царевне становилось. С улицы выло, стонало, зябко в щели задувало. И царапало по стенам, как когда ветви в терем стучатся, да всё равно жутко.

Едва наступила полночь, потухла свеча. Серый потолок сменился тьмой кромешной, и даже ветер притих снаружи, казалось, испугавшись. Василиса сжала платочек, понимая, что чуть было не дёрнула руку ко рту, чтобы закрыть и не дать вырваться всхлипу. Но не поддалась, запрещая себе шевелиться.

В стену поскреблось. Тихо сначала, будто на пробу. Вроде и ветка опять, да как-то не так оно было – странно, будто по-живому. Зато потом ещё раз, уже настойчивее. И заскулило.

«Волки! – поняла Василиса. – Волки добычу учуяли и домовину когтями дерут, добраться хотят!»

За стеной заскребло сильнее, а потом и с другой стороны. Где-то взвыло, где-то тявкнуло, и снова: ш-ш-ш-ш-шорх, ш-ш-ш-ш-шорх! Скр-р-р-рп! И рядом над ухом прямо, будто дышит зверь, чует, хочет, да добраться не может.