Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 5)

С этими словами она развернулась и, чуть подволакивая ногу, стала подниматься, вынуждая озябшую гостью последовать примеру.

Оказавшись в сенях, царевна разом ощутила, насколько замёрзла и насколько голодна! А из светёлки уже нёсся дивный аромат свежего хлеба, жареной дичи и душистого сбитня.

– Как звать-то тебя, девица? – с усмешкой спросила цыганка, прилаживая за спиной гостьи засов на дверь.

– Василисой, – ответила она, не решаясь пока снять полушубок.

– Это та, что Царевна-Лягушка, что ли?

От едва потеплевших щёк отхлынуло, девушка попятилась, но деваться было уже некуда – дверь заперта.

– Да не бойся ты! Слово ж дала тебе! – с досадой тряхнула кудрями женщина.

– А откуда знаешь, что я́ это? – чувствуя, как вернувшееся из пяток сердце бьётся аккурат у ямки под горлом, спросила Василиса.

– Да уж сложно не знать, – усмехнулась хозяйка, – кадыть всё царство гудит, мол, сбежала царевна! Ликом страшна, душою черна, колдовством злым мужа проклясть хотела, а как не вышло, так в бега и ударилась!

– Это что же, про меня всё сказывают?! – опешила девушка.

– А ты ещё беглых царевен знаешь, а? Красавица? – хмыкнула цыганка и, уставив руки в боки, кивнула вглубь терема. – Давай уж, снимай шубу свою, я баньку уже протопила, сейчас попаримся опосля ветра студёного, косточки прогреем, а потом и вечерять сядем. Тогда и расскажешь, как на самом деле было.

– Ты… мне веришь? – с надеждой спросила Василиса, таки стягивая полушубок.

– А ты мне? – дёрнула бровью женщина. – Про меня тоже всяко сказывают, да гляди ж ты – ещё в печи не зажарила! – и невесело засмеялась.

– И то верно, – с благодарностью кивнула гостья. – А тебя-то как звать, хозяюшка?

– А ты, выходит, когда шла, и не знала, к кому? Али просто мимо проходила?

– Ночлег искала, – призналась девушка, растирая рябые руки и наконец-то не чувствуя ломоты в заиндевевших запястьях.

– Понятно, – усмехнулась цыганка и сказала: – Ягой зовут. Коли не догадалась ещё.

И цыкнула, показав острый клык.

***

Чуть погодя, когда они, отмытые, сидели за столом, доедая сытный ужин, Яга припоминала, какое у царевны было лицо, и посмеивалась.

– Как дверь мне не сломала, не ведаю! – говорила она, сощурившись в ответ на румянец, проступающий сквозь зелень и пятна на щеках гостьи. – Да меня так Егорка-дурак не боялся, когда за зелье фальшивыми монетами по недомыслию расплатиться хотел! Это ж кто тебе так мысли напутал, что ты меня сначала не признала, а потом чуть Серой дорогой не ускакала прежде времени?

Василиса же разводила руками:

– Так ведь всяко сказывают. И что деток воруешь, что мор насылаешь, и в печи человечину готовишь да ешь. Что нос у тебя в потолок врос – такой длинный, что глаз дурной, что кость заместо ноги. Что волю дай – изведёшь род людской! Потому и боятся идти за помощью. Больно колдовство злое. И дорогое, – и поёжилась: – Я б, коли не нужда, и не пошла бы! Дед Тихон настрого предупреждал…

– Это к кому это? К ведьме вашей, что именем моим зваться посмела? – ревниво передёрнула плечами женщина.

– Дак Ягой назвалась, Ягой и живёт, – в замешательстве отвечала Василиса. – Меньше двух лучин от столицы изба её. На курьих ножках, как и положено. Снизу костьми усеяно, сверху вороны сидят, глазами чёрными блестят. И сама она носата, лохмата, клюка с черепом, бусы из зубов человечьих, а вместо ноги, – склонилась и тише сообщила: – стучит что-то под юбкой. Её боятся все, да знают, что ежели заплатить хорошо, то что попросишь – сделает, – и шёпотом прибавила: – Даже худое.

– «Яга», значит, – процокала острыми ногтями по столу хозяйка. – И что, давно эта «Яга» у вас там поселилась и дела свои тёмные делает?

– Да, почитай, с век уже, по словам её, – развела руками царевна. – Мол, жила-то в лесу раньше, а теперь время род людской от погибели избавлять. Вот избу вёсен пять назад к большаку и привела. Там и осела, чтоб, значит, колдовство своё вершить за плату. Мне дед ещё втолковывал, чтоб не ходила в те края, коли погибели сыскать не хочу. Правда, вряд ли съела бы меня она… Меня и трогать-то брезгуют, а есть уж! Куда там!

– С век? А не брешет ли, хм? – ехидно качая головой, будто зная ответ, подпёрла Яга кулаком подбородок. – А может, приблудилась к вам ведьма, про себя рассказала, что сама хотела, наврала с три короба, а вы и верите, м?

– Это что же, не Яга она никакая, что ли?

– Да какая ж Яга, коли я – Яга?! – и развела руками. – Я такая одна на целом свете есть. Как род людской появился, так и я вместе с ним. Давно уж Яга я.

Василиса примолкла, оглядывая собеседницу пристальнее. Свет свечи являл её облик отчётливо, и совсем не казалась она настолько старой. Ей по крестьянским меркам и тридцати не дашь, а впрочем… При первой встрече лицо было гладким, почти молодым, сейчас же гостья рассмотрела глубокие морщины по бокам от губ и над бровями. Нос, казалось, стал длиннее, а бородавка на нём больше.

– Что? Заметила-таки, девица? – цыкнула Яга и дёрнула губы в улыбке. – Была б я самозванкой, такой бы и сидела, как встретились. А так, чем ночь темнее, тем я старее. А в полночь преставлюсь и так до рассвета и буду лежать. Так что ты, девица, не пугайся. Спи себе, а утром встретимся.

Когда стелила, уже совсем сгорбленная была, да гостье не дала работать – отдыхать велела. Оставила в опочивальне одну, а сама в свою пошла. Пошебуршала за стенкой у потолка, поскреблась, а в полночь всё затихло, и лишь воющий ветер за окном разбавлял звон в ушах.

3. Поминальная ночь

До самой зари Василиса глядела в темноту небольшого окошка и слушала, как беснуется снаружи буря. Чистая рубашка до пят ласкала истерзанную холодом кожу, толстое одеяло кутало тёплыми объятьями, да всё равно дрожала царевна как лист осенний, покуда не сморило от усталости. По привычке лишь попыталась приподняться, когда тусклое солнце мазнуло листву, и тут же провалилась в вязкий сон опять.

Когда нашла она в себе силы раскрыть глаза полностью, давно уже зенит миновал, сменившись серым дождливым днём. Кряхтя и перебарывая ломоту в теле, девушка поднялась, выбираясь из одеяльих лап, надела лапти и спустилась в светёлку, откуда раздавался звон посуды.

Зашла и обомлела: там лёгкой походкой носилась девица юная, чернобровая, пышногрудая. Кожа, что молоко парное, глаза, что небо звёздное! Разве что в угольно-чёрных кудрях из-под косынки выбивалась седая прядь. Прям сорока-белобока!

Завидев вошедшую, девица встала посередь комнаты, улыбнулась и радостно пожелала:

– Утро доброе тебе, Василиса! Как почивала?

Приглядевшись, царевна сглотнула и спросила:

– Яга? Ты?!

– Я! – с гордостью подбоченилась та, а затем махнула рукавом: – Давай, помогай! Покудова я молодая, надо хозяйство всё справить, а к вечеру уж будем разговорами баловаться – всё равно на улицу сегодня не пущу, серчает ветер, не хочет зиме тучи летние отдавать.

За окном, будто в ответ, ещё сильнее потемнело, нахмурилось. Раздался вой и скрежет, как когда ели к земле гнутся. По стеклу в оконце вдарило капелью, словно просом швырнул кто.

– Вон, слыхала? – хохотнула Яга. – Это не шуточки! Самая лютая ночь впереди, людям добрым покоя нет, так что давай, красавица, умывайся иди, и будем тесто месить, пироги печь!

Делать нечего, и гостья повиновалась. Умылась быстро, а после, привычно засучивая рукава, присоединилась к стряпанию. Глядя на то, как чернобровая управляется с хозяйством, казалось, будто вместо неё одной их с дюжину набралось – так споро и складно выстраивались пироги на столе. Чуть не до потолка высились да качались.

– Это куда ж столько? – ахнула Василиса, когда поняла, что рук не хватает до вершины горки добраться.

– Угощение это! – ответила вспотевшая Яга. – Поминальная ночь. Всех покойничков уважить надо, кому родичи гостинцев принести пожалели, аль не смогли. Давай-давай, девица, до сумерек управиться надо! – и дальше в печь полезла за новыми.

Как солнце село, Василиса вновь обернулась на стол с пирогами. Глядь, а нету их уже – пустая скатерть, будто и не было ничего!

– Вот таперича и отдохнуть можно, – смахнула пот со лба женщина, отбрасывая седую прядь. – Садись, царевна, вечерять будем.

– Дак чем вечерять, коли всё, что настряпали, всё пропало?

– А скатерть-самобранка на что? Мы-то живы ещё! – усмехнулась Яга, встряхнула ту, что на столе лежала, и вмиг появились там и каша, и кисель, и рыба с мясом, и даже лебедь запечённый.

– Неужто колдовство это? – ахнула царевна, а хозяйка, гордо подбоченясь, кивнула и пригласила за стол.

Признаться, так вкусно и сытно не кушала Василиса даже за столом царским. Да пусть и там лебедей давали, да те больше перьями белыми хороши были, а на вкус, что солому жевать. Зато здесь дичь будто сама на тарелку прыгнула и поворачивалась в печи, чтобы со всех сторон подрумяниться и вкусною быть.

Наевшись, сели они, на стенки избы откинувшись, взяли по чашке душистой и примолкли. Спокойно было, и свеча фитилём мерцает, не чадит, а будто подмигивает лениво, по-кошачьи.

– Ноги гудят, – с теплотой сказала Василиса. – Да не как опосля пути, а привычно – по-домашнему. Я так, деду Тихону когда стряпала, уставала. А вечером садилася, как ест смотрела и радовалась. Жалко его было, совсем слепенький, не видел, какой жабий облик у меня, вот и приветил. А мне и хорошо ему стряпать. Всё ж приятнее, когда кому-то сделал, а он радуется.