Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 4)

Свернула вверх по течению и побрела вдоль берега, пытаясь найти переправу или брод. Короткие волосы всё больше лохматились без гребня и с непривычки постоянно выбивались из-под косынки, завешивая глаза и попадая в рот, но косу было не жаль. Вернее, не так жаль, как всё остальное.

Вспомнила, как радовалась тогда, в бане, накануне венчания. Когда девки вплетали ей цветы да ленты. А позже махнули серпом у самого затылка и за раз отхватили всю красу девичью. Тогда Василиса не задумывалась, что рановато. Потом уже поняла, что поспешили. Теперь она с виду уже женщина ведающая, а по сути – всё ещё девица. Но разве было место сомнениям в час, когда боги сами решили, что пришло её время?

– Послать бы весточку тебе, Иванушка! – вздохнула Василиса, глядя в серое небо. – Чтобы знал ты, на что решилась я ради любви нашей. Что не бросила я тебя, не отвернулась, не затаила обиду. А уж хоть, сгину если, чтоб сказать тебе, что не пустая я, что сердце у меня храброе и верное…

Осеклась, пискнув на шорох неподалёку в траве, но змея оказалась простым ужиком и безобидно прошуршала прочь. Царевна скрежетнула зубами и потупилась. Никакое и не храброе сердце, а простое, что в пятки как убежало почти седмицу назад, да так там и сидит трусливое!

– Прости ты меня, Иванушка! – всхлипнула она, продолжив идти. – Худая из меня жена вышла. Мало того, что на лик дурная, так и нравом непокорная! И проще мне уж к Кощею за погибелью, чем опять на глаза тебе такой показаться. Вот вернусь – тогда. И буду тебе женою, как и велено богами. Пригожею, кроткою и верною.

Вздохнула. Вспомнилось матушкино проклятье. То, что она повторяла чаще прочих, но почти без злобы, как обычно, а даже немного с сочувствием. «Никто тебя такую замуж не возьмёт! Никому ты така не нужна, Жаба! Так что радуйся, что хоть я тебя такую люблю! А боле никому тебя и не надобно!»

Обычно мама после этого плакала. Обнимать себя не давала – тоже брезговала, но как-то раз по волосам погладила. Василиса после того седмицу целую всё, что не попросит, делала. Да потом как-то оно назад всё незаметно вернулось.

Пальцы всё ещё чуть саднили после иглы, которой она сначала мужу рубаху вышивала, а затем царю. Искололась в темноте, да зато рубашки на совесть вышли. Пусть и смеялись другие царевны, да что с них, боярских да купеческих, возьмёшь? За них девки чёрные всё делают, а Василиса сама, с любовью. Царь-батюшка-то как хвалил да языком цокал! Так понравилось, что потом ещё и ковёр ей соткать к себе в палаты доверил!

После ковра тоже ещё мозоли на руках не зажили. Саднили чуть-чуть, но на холоде почти незаметно. А вот пятнышко ожога, куда капнул воск венчальный, уже исчезло, затерявшись среди прочих – жабьих. Жалко.

Когда она устраивалась на ночлег чуть дальше от берега в корнях старой ели на опушке, вспоминала этот момент. Перед глазами так и стояло благостное лицо царя-батюшки, что с одобрительной улыбкой смотрел на сыновей и их невест, покуда ритуал брачный шёл, а сама Василиса впервые в жизни чувствовала, что будет и ей в мире место. Своё, не приживалки, а по праву.

«Они полюбят меня! Обязательно меня полюбят! А я уже люблю их всех. У меня же теперь есть настоящая семья! Большая! И Иванушка теперь супруг мой! И пусть дрожит сейчас, да всё я сделаю, чтоб полюбили меня! Я же теперь – невеста! Я – царевна! Я за семью теперь в ответе! – шептала она тогда себе, глядя на чадящее пламя свечи, и чувствовала, как в груди поднимается что-то, заставляющее уродливые толстые губы растягиваться в улыбающуюся жабью рожу. – Уж я постараюсь, уж я всё сделаю! Всё, чтобы они не пожалели о воле богов, которая меня к ним привела…»

На этом воспоминания померкли и сменились уже привычным с детства сном, где царевна ещё не царевна, а обычная девка. Бежит себе, бежит по полю, затем за околицу, через чащу, а оттуда на сеновал, чтоб спрятаться. Ещё чуть-чуть – и появятся, уж с улицы слышен лай…

Наутро стало совсем зябко. Жухлую траву посеребрил иней, изо рта вырывались белёсые облачка, а руки уже кровоточили не только на костяшках, но и на всей ладони.

– Жабья шкура! – с досадой прошипела девушка. – Мало того, что страшная, так ещё и с любого ветерка болючая! Эх! – и засунула кисти в рукава поглубже.

Припасы кончились, а ягоды с орехами, что попадались на пути, особо живот не грели. Похоже, зима решила поспешить, заставляя неповоротливый октябрь скорее пропустить её вперёд верхом на покладистом ноябре, что любил выбеливать поля, едва вступал в силу.

Места, через которые шла Василиса, пока были людными, да она обходила селенья по широкой дуге. На большак даже издали глядеть боялась, а сельские дороги чаще старалась перепрыгивать, едва касаясь земли, чтобы не оставлять запаха. Так-то недавний ливень всё смыл, и собаки старый след не возьмут. Но это только если новых следов им не оставить.

Что по всем мало-мальски значимым дорогам погоню пустили – как божий день ясно. Беримир строг был, коли что не по его воле – из-под земли достанут.

– Ох, лишь бы мельнику с семьёй ничего не сделали за то, что меня приютили! – сжимала кулачки царевна, чувствуя, как тревожно в груди.

Видала она в детстве как-то, как царская дружина ловила заговорщика, что царя-батюшку в Навь отправить раньше времени хотел. Ох, лай стоял! Попадаться такой же своре совершенно не хотелось. Пусть Василиса и понимала, что её как того предателя рвать не будут. Напугают лишь. Как обычно, пёсьей слюны набрызгают, а потом оттянут, чтоб не навредили лишнего. Да и мельнику скорей плетьми всыплют и отпустят с богами дальше муку молоть. Так-то страшно, да хоть живые будут.

– Эх, и зачем я к ним пошла? – махнула она кулачком, серчая на собственную слабость. – Мне-то бока разок обогреть, а им – отвечать за меня! Нельзя добрых людей подводить, нельзя!

Но чем дальше, тем больше приходило в мысли, что придётся всё же рискнуть и людям показаться. Делать-то нечего: или окостенеть в лесу, или идти к кому на поклон да просить ночлега и еды в надежде, что не отыщут их царские ловчие.

Уже темнеть начало, когда впереди почудился запах дыма. Но не такой, как когда неподалёку большое селенье, а так – будто костерок одинокий.

Долго подходила к нему Василиса. И так таилась, и эдак. Даже радовалась немного, что рожа у неё зеленоватая и рябая – не так заметна среди зарослей. И косынку светлую с головы спустила, чтоб не маячила. Да только зря беспокоилась, потому что то не костёр егеря был, а изба одинокая. И, судя по виду, очень старая.

– Ну, двух смертей не бывать, одной не миновать! – вздохнула царевна и вышла на полянку.

Изба стояла на высоких сваях и сильно напоминала домовину2. Да и принять за неё-то можно было бы запросто, не будь она такой большой, будто терем боярский. В два этажа, шириной с три телеги! «Это ж кто такую поставить-то смог? – подумала девушка. – И оттуда ли дым летит? Аль рядом кто костерок затеплил, а внутри ни души?»

Василиса обошла домовину кругом, но нигде не обнаружила ни крыльца, ни лестницы, ни двери. Даже бревна с зарубками не лежало. Лишь запах дыма усиливался, да не костёрный-лесной, а будто печку внутри поленьями берёзовыми топят – по-домашнему.

– Это что же это? – в замешательстве вздыбила бровки девушка. – Изба не изба, пуста не пуста. Ни души вокруг, а ножки курьи столбами стоят – того и гляди зашевелятся! Неужто за Ягой нашей кто подглядел? Поставил себе такую да живёт внутри теперь, как она?

– Это какой-такой Ягой?! – раздался совсем рядом низкий женский голос. – Это кто это «как она»?!

Девушка ахнула и шарахнулась к лесу, да на бегу запнулась о корягу и повалилась наземь. Сарафан треснул, а из горла помимо воли вырвался жалобный стон.

– Да ну куда ты?! – послышался оклик, но тон был уже не такой возмущённый. – Раз пришла-то, то куда уж на ночь глядя-то, а? Вертайся да говори, с чем пришла. Сегодня ночка лютая будет, неча тебе в лесу одной делать.

Немного отдышавшись, Василиса обернулась, но никого не увидела. Поднялась на четвереньки, затем медленно встала и сделала пару шагов к избе.

– Покажись, – стуча зубами, не то приказала, не то попросила она.

– А ты ближе подойди – и увидишь, – усмехнулся голос и начал отдаляться по направлению к высоким сваям: – Сюда, красавица, иди смело.

Низкие тучи как раз заморосили дождём, и царевна поняла, что делать нечего – в домови́не и то теплее, чем под небом стылым. Но всё же сперва стребовала, как дед Тихон сказками научил:

– Слово дай, что беды́ не натравишь, врагом не поставишь, что сердцем открыта, а злоба зарыта.

– Да даю-даю! – вздох, с которым с силой отмахиваются, казалось, долетел ветром до щеки. – Что ж я, дитя одну в лесу оставлю? Больно надо мне такой грех на душу, и без него хватает! Иди давай, девица, а то скоро буря грянет.

Осознав, что задувающий в рукава и под подол ветер заставляет выплясывать не только зубы, но и всё тело, Василиса решилась и пошла на голос. И едва приблизилась на пять шагов к избе, как внезапно картина переменилась, и вот перед ней уже не домовина старая, а уютный терем с горящими окошками, распахнутыми дверьми и высоким крыльцом, с которого улыбается кудрявая полуседая женщина в цыганской одежде.

– Давай-давай, краса, – поманила она, – смелее. Дом выстудили уже! Ох и устрою я пакостникам этим, что слухи про меня злые распускают! Ох и устрою!..