Дарья Белова – Сыграем? По моим правилам (страница 7)
– И еще не раз спасу, – убираю выбившуюся светлую прядь за ухо.
В этом мире остался один близкий мне человек, за которого могу и… убить? Это Мирра. Я старше ее почти на год, но ответственность за нее чувствую колоссальную. Именно сестра ненароком заставляет еще верить во что-то хорошее в людях и сохранять крошечную человечность, когда, по большому счету, на всех вокруг мне плевать.
– Руслан?
Мы с Миррой переглядываемся и одновременно опускаем глаза в пол. Сердце покрывается новым слоем рубцов, поверх старых, заросших. Когда-нибудь я прекращу чувствовать эту горькую боль разочарований?
– Да, мам? – натянув улыбку как можно шире иду по узкому коридору первого этажа.
Мирра не идет следом, и я даже представить не могу, что она чувствует в эти моменты, когда вот уже год мама ее… не узнает. Ранняя деменция, которая прогрессирует каждый месяц. Один случай на миллион.
– Руслан? – повторяет, когда я подошел ближе. Ее холодные, чуть трясущиеся руки обхватывают мои щеки. – Учитель написала, что в школе сегодня холодно. Надень, пожалуйста, свитер. Не хватало еще заболеть. Ты знаешь, как папа не любит, когда ты пропускаешь учебу, – говорит медленно, иногда заикаясь и словно не своим голосом. Не тем, что я пока помню.
Папа… Папа… Папа… Даже в больном состоянии она думает не о моем здоровье, а о дурацких правилах отца. Мама забыла дочь, но не забыла этого ублюдка – Эдгара Бирна.
Кладу свои ладони поверх ее.
Не знаю, что отражается в моих глазах (кроме пустоты, там ничего и не должно быть), но в груди все сдавливает от грусти и сожаления, что я уже ничем не могу помочь. Ничем.
– Мам, я окончил школу три года назад. Сейчас я учусь в Академии. Ты забыла? – как можно тише и ласковее говорю. День за днем.
В этот момент мама обычно издает женственные тягучие два смешка и прикрывает веки.
– Прости. Совсем вылетело из головы. Хорошего дня в Академии.
От мамы сбегаю. Утрамбовываю внутри жалость к ней, к себе, к сестре и стремительными шагами иду по коридору, слыша в спину ненавистное мне: «Надень свитер! В школе холодно!»
Как же хочется разрушить этот мир…
– Пошли, – довольно грубо беру Мирру за руку и веду к припаркованной машине за воротами нашего поместья.
Часы бьют 6.30, когда завожу мотор и с шумом стартую.
Мирра молчит. В такие минуты слова лишние. Мы даже не переглядываемся, упаковывая воспоминания в коробки и забрасывая их в дальний угол нашей памяти. Когда-нибудь какой-нибудь именитый психотерапевт озолотится на сеансах с нами.
Путь до Академии занимает пятнадцать минут, если не останавливаться на краю обрыва, откуда открывается вид на море и маяк, построенный еще два века назад. Обычно я делаю там минутную остановку, но сегодня нога прижимает педаль газа в пол. Мы несемся по серпантину, рискуя разбиться. И если бы не всхлипывающая Мирра, я бы…
Заняв свое место на парковке Академии, идем к столовой, не общаясь. День испорчен с раннего утра. У дверей сталкиваемся с парнями, те разглядывают приклеенные кем-то фотки. Стоят, ржут.
Только заприметив безликую новенькую на фотографии, по нервам будто проходятся шершавой щеткой. Я стараюсь держать себя в руках, но от одного ее невинного вида волосы шевелятся от раздражения.
А сказанное новенькой в столовой и вовсе взбесило. «Нельзя заставить человека делать то, что тебе вздумается»… Серьезно? Еще как можно, птичка! Можно выстроить целую схему, по которой человек будет жить. Каждый его шаг, вздох, мысль будет контролироваться. Я понял это еще в детстве на своем примере, а убедился год назад, когда провел первую игру.
Игру, помогающую мне испытывать хоть какой-то интерес в этой жизни.
– Что-то она часто стала мелькать. Мелкая, но такая вездесущая, зудящая, – за спиной слышу голос Тео. Мы только что вышли из столовой. Слушать выскочку нет никакого желания.
От него я вчера узнал, что Колибри – ей подходит это прозвище – рылась в нашей раздевалке. После ее встречи с Барсом это и правда выглядит как предательство. Или чей-то план… Например, придурка Димы.
– Наказать? – протягивает те листовки, что развешаны по всей столовой. Какой идиот только додумался? На одной из подписей привлекательная фраза:
– Есть идея получше. Раз она не захотела быть невидимкой, то мы заставим. Слишком много шума эта Лидия Романова наводит своим присутствием. Пусть больше не отсвечивает, – отвечаю.
Останавливаемся у старого дуба на возвышении. С него открывается вид на вход в столовую и главный корпус – усадьбу. Слежу, как с гордо поднятой головой по гравию вышагивает Колибри.
– Давай с ней поиграем, Грех? – сквозь шелест кроны слышу низкий голос Аскольда.
Зажатые плечи, ноги-спички, волосы хоть и длинные, но вечно торчащие в разные стороны, будто непричесанные. Колибри пытается открыть тяжеленную дверь, но получается это сделать только с третьего раза. Она и правда напоминает мне маленькую, беспомощную птицу, за исключением того, что Романова – блеклое подобие.
– Рано. Разберемся пока с другим персонажем.
Отчего-то я хочу дать шанс избежать моей игры этой занудной и скучной новенькой. Благородный Бирн… Мама бы мной гордилась. Она считала, что это важное качество для мужчины. Но отчего-то вышла замуж за самого подлого и недостойного.
Глава 9. Лида
Первая пара по философии проходит в одном из самых больших залов Академии. Скорее всего, это место, где раньше проводились балы. Парты, доска и стеллажи с книгами смотрятся несуразно среди лепнины, десяток полотен и зеркал. Словно две реальности соединились.
Профессор Гольдфайн Петр Ильич – пузатый старичок маленького роста – встречает всех с улыбкой. Его костюм, словно сшитый век назад, вызывает легкое недоумение.
– Он только выглядит таким милым, – неожиданный голос Розы заставляет обернуться. – Во время экзамена Гольдфайн превращается в настоящего нациста. Так писали в группе, во всяком случае.
– Обижаешься? – подтягиваю лямку рюкзака.
Проблемно посмотреть в глаза соседки, чувствую непонятную мне вину. Хотя я бы и слова не убрала из своей громкой претензии Бирну. Парень явно избалован вниманием и чувствует себя королем. Никогда таких не понимала и не поддерживала.
– Скорее, злюсь. Сколько раз я тебя предупреждала? Ладно, – вздыхает, – пойдем, пока не заняли последнюю парту, – бесцеремонно хватает за руку и тянет туда, куда уже присели три девчонки.
Мы опоздали. Нам достается свободная первая.
Как только тетради были выложены из рюкзаков, на весь бальный зал одновременно зазвучали различные, короткие звуки оповещений на телефоны. Даже на мой, старенький и потрепанный, с одной большой трещиной на экране. От такой какофонии дурно.
Ну конечно! Когда все в курсе, какое имя скрывается под этим анонимом. Хочется закатить глаза.
Пробегаюсь по строчкам, и волосы на макушке встают дыбом. В грудной клетке вспыхивает пожар от злости, негодования и дурацкой обиды. Вот бы вскочить с места и крикнуть на весь зал: «Вы правда собираетесь им следовать?» Это бесчеловечно, неправильно, низко!
– Что значит карантин? – поворачиваюсь к Розе. Цвет ее лица сменился на землистый, словно ее сейчас стошнит. Буквами.
– То и значит! – отвечает охрипшим голосом. – Карантин – это изоляция. Значит, все новенькие изолированы ото всех. Всеобщий байкот.
Конечно же, я знаю, что это за слово. Но мне нужно было убедиться, что я правильно все поняла. Мозг отказывается принимать странные правила как что-то логичное, разумное и адекватное. Пусть мы и учимся в старинной усадьбе, живем то в современном обществе, где придуманные Грехом правила – не что иное, как диктатура и авторитаризм. В общем, безумие!
По залу слышны шепот, возня, кто-то тупо посмеивается. На своей спине я чувствую миллионы взглядов, когда присутствующих от силы человек пятьдесят. Становится душно в большом помещении, и разряженным воздухом невозможно дышать.
– За что? – скашиваю взгляд на соседку. Та не отсела, но через силу продолжает разговаривать.
– Лучше уточнить у Греха. Ты как раз не договорила с ним в столовой, – не без едкого сарказма отвечает.
Розе страшно.
Господин Грех… Карандаш в моей руке ломается, острые грани оставляют белые неровные следы.
– Если все собрались, мы можем начинать, – профессор Гольдфайн протирает крошечные очки и обводит взглядом присутствующих.
Лекцию я не записываю. В моей голове крутится заезженная запись с правилами, и почему-то они проговариваются вслух голосом Бирна.
Неуютно проживать каждую минуту в Академии. Я не просто стала здесь лишней, я оказалась ненужной, неправильной, мешающей устоявшемуся укладу, который и не стремилась разрушать.
Мне не терпится сходить к директору и рассказать о происходящем в этих стенах, но вовремя вспоминаю, что я – нищая стипендиатка среди богатых мажоров, которые платят огромные деньги за обучение и имеют весомое слово. Да и мама… Что будет с ней?