Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 8)

Нэйтан смотрит на неё исподлобья, будто бы она сказала что-то не то, и Ева думает, что, во-первых, они никогда не сработаются, во-вторых, может, им всё же не нужно срабатываться, в-третьих, ей совершенно точно стоит поспать.

– Я приду завтра, – говорит она неожиданно для себя самой, и прикусывает язык.

Это глупо. У неё есть другие дела. С ним ничего не случится, если она просто завтра ещё раз засыплет солью школьный порог. Ей не нужно приходить, не нужно его проверять, не нужно…

– Хорошо, – Нэйтан улыбается, обхватывая себя руками за плечи.

У него красивые цветы на руках, хорошая, добрая улыбка и сияющие глаза лазурно-синего цвета.

В Еве нет ничего, что могло бы улыбаться в ответ, но она всё равно пытается – и у неё получается, вот только потом, уже в своём мире, она садится на порог полуразрушенного дома и, вжимая большой палец в соль, притворяется, будто не плачет.

-5-

Наутро с Нэйтаном случается то, чего вообще-то с Нэйтаном никогда не случается.

Даже не так: наутро с Нэйтаном случается то, чего просто не может, никак, ни при каких обстоятельствах с ним не может случиться – и он бы дал в глаз любому, кто сказал бы ему об обратном.

Короче, он просыпает утренний сёрфинг.

Он открывает глаза, когда от жары становится невозможно дышать – и когда одна муха опускается ему на нос, а вторая – на торчащую из-под одеяла ладонь.

В жару, может быть, супер тупо спать под одеялом, но без одеяла он не может, не хочет и не собирается.

А липкая лента, получается, не очень-то и работает.

За завтраком, который для всех остальных вообще-то обед, Генри заговорщицки ему улыбается.

– Как спалось? – спрашивает он и подмигивает.

Нэйтан удивлённо моргает.

– Эмм, – удивлённо говорит он, сам не зная, что на это ответить: – Хорошо?

Звучит, как будто он пытается угадать.

Генри смеётся, ковыряясь вилкой в овощах. Генри обожает овощи, ковыряется он просто для вида. В том, чтобы быть любимым младшим ребёнком, есть свои прелести: никакие проблемы до тебя попросту не доходят, все самые большие и самые страшные волны разбиваются о волнорезы.

Нэйтана никогда не спрашивали, хочет ли он быть волнорезом.

Генри, подцепив вилкой кружочек болгарского перца, поднимает его и прикладывает к лицу, чтобы посмотреть на Нэйтана будто сквозь лупу.

– Ты не говорил, что у тебя появилась девушка.

Жар заливает Нэйтану щёки.

– Она и… не появилась? – и снова получается так, словно пытается угадать, сам не зная, что говорит.

Генри снова смеётся.

– Я заходил к тебе в комнату. – Он пожимает плечами. – Думал, что у тебя оставил зарядку. Её там не было. И тебя там не было тоже.

Его светлые брови многозначительно взлетают вверх, и Нэйтан думает, что для двенадцати лет, начиная с сегодняшнего утра, точнее, дня, его брат какой-то слишком уж взрослый.

– Это потому что спать по ночам надо, а не в телефоне сидеть.

Мать, врывающаяся на кухню как шторм, как землетрясение, с ним соглашается.

– И когда ты у меня стал таким рассудительным? – с любовью говорит она, по привычке пытаясь взъерошить волосы у Нэйтана на затылке.

Там ничего не взъерошишь, он отращивает волосы уже года четыре, если не больше, но она постоянно забывает об этом. Равно как и о том, что он вообще ненавидит, когда его волосы трогают.

Наблюдая за ними, Генри закатывает глаза.

Они у него голубые, как небо, и такие же безмятежные. Нэйтан больше напоминает себе океан: одна девушка в колледже сказала ему, что в цвете его глаз нельзя разобраться – они то серые, то синие, то отливают зелёным, и с океаном (это уже его собственный вывод) именно так и бывает.

Имя девушки Нэйтан не помнит, хотя ещё три дня назад оно наверняка что-то значило.

Интересно, с чем бы Ева сравнила цвет его глаз?

Ему хочется верить, что с океаном, но… Есть ли в её мире вообще океаны? Знает ли она, что это такое? Плавала ли она хоть однажды? Ловила воду пальцами, заходила по щиколотки?

Нужно будет спросить, когда она вернётся. А ещё лучше – показать… Она же вернётся?

Теперь уже он, а не Генри, бездумно ковыряет овощи вилкой.

***

Ева стискивает зубы и для верности закусывает щёку изнутри, чтобы не рассказать ничего лишнего, когда по дороге домой встречает своих. У неё хорошо получается – скорее всего, потому что все слишком заняты обсуждением удачной охоты: Джейн расправилась сразу с семью монстрами, и это отнюдь не её личный рекорд, за Доминикой сегодня все восемь, а Картер может похвастаться только тремя.

Еве вообще нечем хвастаться. До полуночи у неё было только четверо, и ещё один – после, но это вряд ли считается; она ему разве что голову отхватила, остальное сделал сам Нэйтан.

Это было неплохо для первого раза, особенно если учесть отсутствие опыта – и даже если не учитывать тот факт, что в его мире монстры слабеют.

И да, ей хочется об этом рассказать, но она молчит.

Они соскальзывают в обычную утреннюю рутину – возвращаться домой, обсуждать все подробности вылазки, чувствовать тревогу за всех остальных, пока не выяснится, что каждый вернулся.

До тех пор Картер нервно крутит в руках поясок от халата (он всегда надевает длинный халат поверх бронежилета, у всех свои странности), Джейн всё время оглядывается, Доминика то собирает волосы, то распускает.

Волосы у неё такие же, как у Нэйтана.

Нэйтан.

Ева стискивает зубы и для верности закусывает щёку изнутри, чтобы не рассказать ничего лишнего, когда уже дома встречает Фрэнсис в одном из коридоров и они вместе шагают в гостиную.

Но это всё равно бесполезно. Если с остальными молчать получалось легко, то с Фрэнсис, как обычно, скрываться и прятаться не выходит.

Они всё время шутят, что Фрэнсис – особенная, но для Евы – это не шутки. Фрэнсис и правда особенная.

– Приведи его к нам. – Она чуть улыбается, мечтательная, как обычно, и от её выражения лица почему-то становится легче. – Дай ему увидеть всё своими глазами, и мы вместе придумаем, что делать дальше.

За последние несколько часов это уже второй раз, когда кто-то обещает ей что-нибудь вместе придумать, и на обычную жизнь оно совсем непохоже. В обычной жизни придумывать и решать приходится самостоятельно.

Ева ловит вздох облегчения за секунду до того, как он срывается с губ. Она вряд ли признается в этом даже себе самой, но именно такой ответ ей и хотелось услышать.

Или, получается, вот и призналась?

– Нужно, наверное, сказать остальным… – неуверенно говорит она, пробуя идею на вкус.

Ей всегда тяжело с переменами планов и с новыми мыслями. Всегда требуется некоторое время, чтобы привыкнуть – покрутить предложение в голове, рассмотреть его со всех сторон, мысленно облизать и обнюхать, потрогать приблизительно четыреста раз, начать видеть в нём смысл, пользу и перспективу.

Обычно это занимает около десяти минут.

Сейчас – не больше десяти секунд.

Ещё договаривая предыдущую фразу, ещё сомневаясь снаружи, ещё хмуря брови, внутри Ева знает, что так она и сделает. И никто из ребят не откажет.

– Они не откажут, – словно прочитав её мысли, Фрэнсис улыбается шире. – Это же, блин, так любопытно. Только представь: есть целый другой мир, кроме нашего!

Ева осторожно толкает Фрэнсис плечом.

– Я представляю. Я сама его видела.

Я бы хотела его тебе показать, думает она.

Я бы хотела его тебе показать, но не уверена, что у меня есть право показывать тебе что-то чужое. Так она себя там и чувствует: как что-то чужое – и как кто-то, у кого нет прав это видеть.

Как будто мир, в котором светит ласковое солнце и никто ничего не знает про монстров, не про неё. Как будто про неё могут быть только пепел и тени.