Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 7)

Сегодня Ева выглядит ещё больше уставшей, чем вчера, во всяком случае, если судить по синякам под глазами, но вместе с тем и чуть более… разговорчивой? дружелюбной? расположенной к диалогу?

Наверное, это всё потому, что сегодня он продемонстрировал ей свою не-бесполезность. Показал, что не станет лёгкой жертвой для монстров. Доказал, что тоже может сражаться.

Нэйтан купается в этой приятной мысли примерно четыре с половиной секунды, а потом вспоминает, что, во-первых, просто кинул в монстра недочитанной книгой, во-вторых, просто ударил его мухобойкой, в-третьих, просто уронил на него свой сноуборд.

Вряд ли это считается достойной победой?

Если честно, ему хочется, чтобы Ева сказала, что очень даже считается.

Вместо этого она говорит:

– Я не знаю, как это возможно. Никогда ни о чём подобном не слышала. Вчера я преследовала монстра, и он проскользнул в здание школы, а я просто пошла за ним, и…

– И. – Нэйтан многозначительно поджимает губы и трясёт головой.

– И, – соглашается Ева.

– Вот мы и здесь.

– Да. Переход в коридоре. В двух шагах от двери в твою спальню.

Нэйтан не уверен, что ему по душе такое близкое соседство со школой, пусть даже школой из другого мира, пусть даже когда свою он закончил.

– Я ничего не видел.

– Ты, как я понимаю, и монстра не видел.

Она пожимает плечами, мол, чего ещё от тебя ожидать, и Нэйтан чувствует себя оскорблённым.

– Я чувствовал… взгляд. Как будто кто-то постоянно за мной следил, понимаешь. Плохо спал, постоянно просыпался, тревога, кошмары. Не такие, как обычно.

Ева слушает внимательно, после каждого слова кивает, а потом улыбается – так горько, что у него буквально сводит в груди, и с вызовом говорит:

– В моём мире монстры действуют по-другому.

Он может просто спросить, как именно, а может принять её вызов, раздражённо напомнив, что это они уже выяснили: в его мире монстры слабеют. Честно говоря, ему хочется это сделать, Нэйтан практически поддаётся порыву, но, когда он открывает рот, чтобы начать говорить, его лица касается ветер.

Солёный ветер с океана. Такой родной и знакомый.

Нэйтан откидывается назад, ложась прямо на крышу, и задаёт первый вопрос, который приходит ему в голову:

– Ветер или дождь?

Ева наверняка сейчас смотрит на него как на придурка, но ему не привыкать, многие поначалу так смотрят, и, не глядя на неё, Нэйтан пожимает плечами с самым независимым видом, на который только способен.

Она отвечает:

– Ни то ни другое.

Хороший выбор. Нэйтан сделал бы точно такой же, потому что в ветер волосы лезут в лицо, а в дождь начинают виться сильнее, но с некоторыми уточнениями. Если ветер, то только тот, что дует с берега: он придаёт волнам нужную форму. Если дождь, то только лёгкая морось, а не мешающая сёрфить гроза, и не затяжной ливень, после которого раздувшиеся реки выносят в океан всякий мусор.

Нэйтан прикрывает глаза.

– Расскажи мне о своём мире?

Ему отчаянно хочется протянуть руку и, прихватив Еву за рукав, потянуть её за собой, чтобы она тоже легла на крышу и закрыла глаза, но у него есть все основания полагать, что за подобные вольности можно и пальцев лишиться, поэтому он просто… надеется.

Жизненная мудрость номер тринадцать: если очень сильно чего-то хочешь…

Нет, на самом деле, если очень сильно чего-то хочешь, если очень сильно о чём-то мечтаешь, оно вовсе не обязано сбыться. Больше того, даже если твоё желание действительно настолько сильно, что ты забываешь дышать, это всё ещё не даёт никаких гарантий, вообще, совсем, ни одной. Ничего может не сбыться, ничего может не получиться, но суть вот в чём: это не значит, что нужно переставать мечтать.

Жизненная мудрость номер четырнадцать: работать ради своей мечты тоже не надо переставать, потому что если ты будешь сидеть на жопе ровно – тогда уж точно ничего не случится.

Поэтому он приподнимается на локтях и добавляет:

– Пожалуйста.

Ева ложится на спину рядом с ним и, закрыв глаза, начинает рассказывать.

Их руки – рядом, так близко, что он чувствует, как дрожат её пальцы.

***

Ева рассказывает ему всё, что знает.

Ева рассказывает ему о войне, которая длится столько, сколько она себя помнит, только даже дольше – может быть, дольше на два года, может быть, дольше на десять лет, может быть, дольше на сотню, может быть, дольше на тысячу.

Ева рассказывает ему о том, что люди, которые уходят на войну, никогда оттуда не возвращаются. Во всяком случае, людьми.

Они превращаются в монстров – и им плевать теперь, на кого нападать, кого расцарапывать тенью, у кого забирать жизни, планы, мечты…

Ну, наверное, раньше это были жизни, планы и мечты. Теперь остались только ночные охоты – и дневные попытки отоспаться, и тяжёлые сны, и сырой внутри, твёрдый снаружи хлеб Фрэнсис, и все остальные, кто держит её так хорошо и так крепко, что она, Ева, только поэтому и не сходит с ума.

Об этом она, наверное, Нэйтану не говорит. Хотя, может, и говорит. Сложно вспомнить.

Слова срываются с губ тяжело. Прокладывают себе дорогу откуда-то изнутри, прогрызают с трудом, больные, и горькие, такие, что после каждого хочется сплюнуть – или заплакать.

В какой-то момент Нэйтан накрывает её руку своей, и Ева замечает это непростительно поздно, гораздо позже, чем следовало бы, а стряхивает его ладонь ещё позже, и ей становится стыдно, невыносимо стыдно, за то, что каждый четвёртый удар её сердца спокоен, пока дома каждый четвёртый, и каждый третий, и каждый второй, и каждый первый, и каждый какой угодно удар сердца – война.

– Мне очень жаль, – говорит Нэйтан, когда она, наконец, замолкает.

Ева чувствует себя краном, который выкрутили на полную мощность, но из которого больше не льётся вода: просто закончилась.

– Да, мне тоже, – отвечает она тихо, просто чтобы что-то сказать.

– Я надеюсь, однажды это закончится.

Она рывком садится на крыше.

Так может сказать только тот, кто ничего не знает и не понимает.

– Это война. – Ева упирается в шифер кулаками. – Это война, и она никогда не заканчивается. Так это работает.

Они поднимаются одновременно, смотрят друг другу в глаза, стоя близко, и Ева может читать по его лицу, что он чувствует и что она сама чувствует тоже.

Ева – боль и ярость.

Нэйтан – растерянность.

Он не виноват, с трудом напоминает она себе, потому что она взрослая, потому что она видела больше, чем он, потому что он выросла посреди войны, а он и правда не понимает, но не понимать – это не преступление.

Он не виноват, и он вообще не должен был к этому прикоснуться.

Злость проходит так быстро, что Ева за ней едва поспевает.

– Мне тоже очень жаль, – говорит она тихо.

– Ты уже говорила.

– Я знаю. Но я не об этом. Мне очень жаль, что и тебе теперь пришлось с этим столкнуться.

– Ну… – Он пожимает плечами. – Мы что-нибудь придумаем, так?

Ева понимает, какого ответа он ждёт, и ей становится страшно.

Потом, уже внизу, в его комнате, после того, как солнце встаёт и от монстра ничегошеньки не остаётся, она осторожно трогает свисающую с потолка липкую ленту.

– Это ты на монстров повесил?