Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 10)

Ей хочется сделать что-нибудь, чтобы он перестал улыбаться.

– Захвати мухобойку, – говорит она серьёзно и хмуро.

Честно говоря, ей до сих пор немного неловко от того, что она приняла эту штуку за что-то опасное, и теперь, когда Ева знает новое слово, неловкость нужно как-нибудь компенсировать.

Ну и да, пусть он перестанет уже улыбаться.

Нэйтан закатывает глаза, но послушно засовывает мухобойку в рукав и демонстрирует руку с секретным оружием.

– Довольна?

– Да, – отвечает Ева.

Самое страшно, что это действительно так.

-6-

Ева объясняет ему, как работает трещина. Нужно просто смотреть на неё, как на странные 3D картинки из детства, чуть-чуть расфокусировав взгляд, чуть-чуть иначе, чем на всё остальное, и, наверное, точно так же нужно смотреть и на монстров.

Когда они проходят сквозь трещину, Нэйтан чувствует лёгкое покалывание на лице и на пальцах, но в остальном это то же самое, что проходить через обычную дверь и на секунду Нэйтан удивляется:

– Как же просто.

Он ловит её взгляд, но Ева ничего не говорит.

Нэйтану отчаянно хочется взять её за руку. Он говорит себе, что это просто с непривычки и немножко от страха.

Жизненная мудрость номер шестнадцать: бояться – это нормально. Главное, чтобы страх не останавливал тебя от того, чтобы двигаться вперёд.

Двигаться вперёд приходится по заброшенной школе. За исключением обломков, трещин и мусора она выглядит точно так же, как любая другая, и если раньше Нэйтан считал, что все школы в мире одинаковы, то теперь понимает, что не просто в мире. В мирах.

Вслед за Евой пробираясь по полуразрушенному зданию, он поражается тому, как ловко она огибает упавшие балки и как легко перепрыгивает через провалы в полах – будто для этого и родилась.

Ему приходится одёрнуть себя: может быть, и для этого.

Знала ли она вообще хоть что-то другое?

У него столько вопросов.

– Ты когда-нибудь видела океан? – озвучивает он самый главный из них, когда они замирают у порога.

На улице ещё стоит темнота, как всегда бывает перед рассветом, и, наверное, здесб был бы уместней вопрос, снятся ли ей кошмары, и если да, то какие.

Ева напряжённо вглядывается в темноту.

– Нет. Океана я не видела.

Ну, наверное, уже хорошо, что она не спрашивает, что это такое?

– Технически, – зачем-то уточняет Нэйтан, – всё-таки видела. С крыши моего дома.

А кошмары ей, наверное, не снятся, потому что она сама их пугает.

– Да? Та большая вода вдалеке?

– Ну, не так уж и вдалеке. Минут двадцать пешком.

Жить в двадцати минутах пешком от океана – лучшее, что может произойти с человеком. Кто-то мог бы сказать, что в пятнадцати или десяти было бы лучше, но Нэйтан абсолютно доволен тем, что имеет.

– Значит, получается, видела, – Ева чуть улыбается, самыми уголками губ, почти незаметно, и ему хочется сказать что-то ещё, чтобы она улыбнулась ярче и шире. – Хоть и с крыши.

– Я отведу тебя, – говорит он, но улыбка пропадает с её лица почти моментально, и Нэйтан наступает сам себе на ногу, а потом добавляет: – Если, конечно, ты хочешь. Мы не будем делать ничего, чего ты не…

А вот теперь на ногу ему наступает уже Ева.

– Тихо!

Ему хватает пары секунд, чтобы догадаться, в чём дело. Там, на дороге, два монстра, и да, теперь он действительно знает, как на них нужно смотреть. Они выглядят более плотными, более объёмными, более настоящими, чем в его мире, и, видимо, именно это Ева и имела в виду, когда говорила, что там тени слабеют.

Строго говоря, именно в его мире они больше похожи на тени, чем на монстров.

Здесь – наоборот.

Что-то подсказывает ему, что стоять и прятаться за дверью, выжидая, пока монстры пройдут мимо них, они не собираются. Ева, во всяком случае, точно, но если она бросится в драку – он тоже.

Прямо с мухобойкой, как по-идиотски бы это ни выглядело.

– Сердце – там же, где у нас, – сквозь зубы говорит Ева. – Самое слабое место.

– Как и у нас?

Она напряжённо кивает, стаскивая с плеча арбалет.

– Следи, чтобы не вырвали. Но если просто поцарапают, то ничего, и если укусят, тоже. Ну и голову потом обязательно нужно отрезать.

– Обескураживающий поток информации.

– Извини, – шипит она, натягивая тетиву, – я просто не умею работать в команде.

Обнадёживающее признание, но этот комментарий Нэйтан решает оставить при себе.

– Бери левого, я возьму правого, – он пожимает плечами. В фильмах всегда так говорят, и у них всё работает.

– Отлично. И, Нэйтан, захвати, пожалуйста, соль.

Когда он понимает, что она имела в виду, Ева уже срывается с места.

***

Ей некогда оглядываться и проверять, понял ли Нэйтан, о какой соли она говорила и зачем вообще нужна эта соль, но Ева не беспокоится.

В крайнем случае она справится за двоих. Ей не привыкать.

Было бы странно ждать от него сверхъестественного, да она и не ждёт. Она, в принципе, не из тех, кто чего-то там ждёт: Ева стреляет в своего, левого монстра, но в последнюю секунду он пригибается, и болт вонзается ему в плечо, а не в сердце.

Выдыхая сквозь зубы, она делает несколько скользящих шагов в сторону, чтобы перезарядить арбалет.

Оба монстра смотрят на неё, следят за ней, как приклеенные. У них выпуклые глаза, в которых не прочитать ни единой эмоции, оскалённые пасти с острыми зубами, вокруг которых клубится густая, чернильная тьма.

Они похожи на людей, потому что когда-то были людьми, но вместе с тем человеческого в них мало. Монстрам плевать, на кого нападать, на своих или чужих, на людей или животных, они покрывают тенью и пеплом всё, к чему прикасаются.

Если они поцарапают тебя, нестрашно, она Нэйтану не соврала.

Если они укусят тебя, нестрашно тоже.

Но если они вырвут твоё сердце, ты умрёшь, а если ты умрёшь – они сожрут тебя и не подавятся.

Падальщики.

Хотя вряд ли им нужна плоть, чтобы выжить, потому что они ведь и не живут. Они поедают мёртвых просто так – для удовольствия.

Чудовища без чувств и без памяти. Когда-то у них было имя, но теперь его невозможно узнать, разве что прочитать на солдатской бирке на шее, только Ева никогда этого не делала и не собирается делать. Когда-то их наверняка даже любили – только никого из тех, кто любил их, скорее всего, уже не осталось в живых.

Бессмысленные, бесчувственные, безжалостные.

С наступлением каждой ночи выползающие на улицу, чтобы убивать, разрушать, погружать в беспросветную, безнадёжную темноту.

Ева ненавидит их сильнее всего на свете. Ева ненавидит их так сильно, что в ней, кажется, нет места ни для каких других чувств, тем более, для добрых и светлых, и за это она тоже их ненавидит.