Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 5)

– Это не оружие, – говорит Фрэнсис, двумя руками убирая волосы за уши. Кожа у неё на руках сухая, потрескавшаяся. – Это мухобойка.

Ева моргает. Потом моргает ещё раз.

Мухобойка? Серьёзно?

***

Он вешает липкую ленту под потолок и, честно говоря, это уродует комнату.

Может быть, кто-то другой сказал бы, что комнату больше уродует постоянный бардак, или два старых комода, стоящих друг к другу впритирку, или три распиханных по углам доски для сёрфинга и одна – для сноуборда, но в таком случае этот кто-то другой явно ничего не понимал бы в дизайне.

Ну, или не в дизайне, а в жизни.

Жизнь – она ведь про то, что тебе нравится делать, про то, что ты любишь и от чего получаешь удовольствие, а не про то, что хорошо выглядит или кому-то другому кажется правильным.

Жизненная мудрость номер десять, ага.

– Дались тебе эти мухи, – говорит Генри, не отрываясь от телефона.

Генри на «ты» с технологиями, особенно с новыми, вроде планшетов, и смартфонов, и джойстиков, а вот какой-нибудь CD-плеер и в глаза ни разу в жизни не видел, и он играет во что-то шумное и яркое, и играет весьма увлечённо, и, судя по довольному лицу, у него хорошо получается.

Может быть, он и с подкроватным монстром справился бы лучше, чем Нэйтан.

Интересно, а липкие ленты от них помогают?

Всё, что произошло на рассвете, всё ещё кажется нереальным.

Нэйтан точно знает, что это не было сном, хотя бы просто потому, что сны он не запоминает, а о Еве забыть не получается. И, раз такой удобный вариант отпадает, он мог бы попытаться убедить себя в том, что просто придумал себе и клубящийся сумрак в форме изломанного, мёртвого тела, и уставшую девушку, затянутую в чёрную кожу, но ему всегда казалось, что фантазия – не его сильная сторона.

– Помнишь, в детстве ты просил меня рассказывать сказки?

Он тактично не упоминает о том, что возраст Генри, на его взгляд, и сейчас ещё детство. Он тактично молчит о причинах, по которым они жались друг к другу.

Генри – совершенно нетактично – отвечает:

– Ага, и ты был безнадёжен.

Придумывать истории у Нэйтана не получается. И, раз придумывать истории у него не получается, а все пальцы постоянно были на месте, вывод напрашивается только один: и уставшая девушка, затянутая в чёрную кожу, и клубящийся сумрак в форме изломанного мёртвого тела, – всё было правдой.

И он не знает, что с этим делать.

Со вздохом Нэйтан опускается на пол. Он приваливается спиной к кровати, прячет лицо в ладонях. Как ни странно, ему больше не тяжело и не страшно, удара сзади он тоже не ждёт, под кроватью, надо думать, всё чисто. Ну, не в прямом смысле, конечно, в прямом смысле там почти наверняка много пыли, но никаких монстров там больше нет – и ощущение чужого внимательного взгляда, неотступно следящего за каждым движением, тоже пропадает.

Он чувствовал его несколько дней.

Наверное, это был монстр.

Наверное, он уходил и возвращался, пока Ева его не выследила – и не пришла за ним, холодная и стремительная, загадочная и далёкая, с этим своим арбалетом.

Если один монстр пришёл, означает ли это, что придут и другие?

Если Ева выследила монстра, означает ли это, что она выследит и других?

Нэйтан стискивает зубы.

– Тебе нужно поспать, – заявляет Генри со своей привычной, но всё ещё обезоруживающей (и иногда раздражающей) прямотой. – Выглядишь просто паршиво.

– Тогда – вон из моей комнаты, – через силу улыбается Нэйтан.

Ему стоит большого труда не добавить, что здесь теперь, кажется, не самое безопасное место.

***

Когда Ева снова просыпается, она обнаруживает, что так и лежит головой на коленях у Фрэнсис.

Тёплые пальцы перебирают её волосы, гладят по голове. Фрэнсис сняла с неё тугую резинку, распустив высокий хвост, Фрэнсис расстегнула давящий воротник куртки, Фрэнсис сняла арбалет и отставила его в сторону, чтобы не врезался под лопатку, пока Ева спит.

У Фрэнсис неровно обрезанные рыжие волосы чуть выше плеч, огромные голубые глаза с родинкой прямо на радужке и она умеет заботиться.

– Привет, – говорит Ева, потому что она всегда так говорит, когда просыпается.

– Привет, – отвечает ей Фрэнсис, потому что она всегда так отвечает.

Фрэнсис не ходит на охоту, и каждую ночь кто-то из них – или, лучше сказать, каждый из них – охотится за двоих. Это могло бы означать, что всего нужно убить двух монстров, за себя и за Фрэнсис, но на самом деле это означает немножко другое, всегда означает немножко другое.

Нужно убить как можно больше монстров, а там – будь что будет.

Ева лезет в карман, и Фрэнсис подставляет ладошки под россыпь цепочек и жетонов, которые Ева ей принесла. Они все приносят их каждое утро, такая традиция.

Где-то наверху натужно воет сирена.

Ни Ева, ни Фрэнсис не двигаются с места. Они у Евы в комнате, а комната Евы – в подвале, а это значит, что можно не бояться бомбёжки, к тому же, за последние лет восемь они стали редкими – буквально раз в три месяца, может, и реже, и, с одной стороны, это хорошо, потому что значит, что людей, способных отправлять ракеты и управлять самолётами, становится всё меньше и меньше.

Но, с другой стороны, чем меньше на войне остаётся людей, тем больше там появляется монстров.

– Иногда я боюсь, что если бомбы будут падать так редко, – чуть улыбается Фрэнсис, – то я перестану понимать по звуку их падения или взрыва, насколько они далеко.

Ева морщится. Она хочет, чтобы Фрэнсис перестала это понимать. Чтобы они все перестали.

Она вспоминает про залитый утренним солнцем город, который увидела как на ладони, и дышать становится больно. Ей хочется рассказать об этом Фрэнсис, просто чтобы та тоже узнала, что мир не ограничивается холодными подвалами, полутёмными гостиными, разрушенными домами и хриплым свистом воздушной тревоги, но она ничего не говорит – просто не уверена, что может себе это позволить.

Может быть, некоторых вещей лучше не знать.

Пусть хотя бы одна из них спит спокойно.

И живёт спокойно, потому что весь день, до самого вечера, Ева не может перестать думать о том, что увидела, и перестать думать о Нэйтане тоже не может.

Нет, не о его золотистых кудряшках или уверенных движениях, не о залитой солнечным светом крыше и не о чёрных цветах, растущих у него на руках, а о том, что из полуразрушенной школы, стоящей в высшей точке одной из полуразрушенных улиц можно попасть к нему в спальню.

Ну, почти к нему в спальню.

Что, если через этот тонкий проход, через эту трещину – между мирами – проберётся кто-то ещё?

Ей хочется рассказать об этом Фрэнсис, чтобы посоветоваться, чтобы спросить, что ей делать, но Ева думает, что и без разговоров знает ответ.

Фрэнсис – добрая, Фрэнсис – добрей, чем она, Фрэнсис не охотится на монстров, но зато умеет заботиться, и Фрэнсис обязательно скажет ей, что нужно предупредить Нэйтана об опасности. Скорее всего, Фрэнсис скажет, что одного предупреждения будет мало, что нужно будет спасти его мир, закрыть проход, что-то придумать.

Ева не такая.

Еве не хочется ничего закрывать.

Ева думает: может быть, если её мир превратился в пыль, пепел и боль, если она не знает ничего, кроме холода, сырости, осторожности и умения выслеживать тени, может быть, пусть и с другими всё будет так же?

Пусть и его солнце перестанет быть солнцем, которое гладит по щекам ласковыми лучами, и превратится в солнце, которое сжигает монстров – и ничего больше.

– Хочешь выйти на улицу? – спрашивает Фрэнсис, словно прочитав её мысли. – Позавтракаем прямо там. Сегодня должно быть солнечно.

Солнечно.

Ева трясёт головой.

Они, конечно, выходят на улицу. Недалеко, потому что далеко идти особенно некуда, просто устраиваются на ближайшем целом крыльце, вместе с термосом крепкого чая, с мёдом и двумя кусками хлеба, который Фрэнсис печёт каждый вечер. Слишком твёрдый снаружи, слишком мягкий внутри, он лучше всего, что Ева когда-либо ела, но когда она смотрит на Фрэнсис, жмурящуюся на солнце и подставляющую ветру лицо, то забывает о хлебе.

Есть две вещи, и Ева не знает, какая из них важнее и какая ранит сильнее.

Первая заключается в том, что Фрэнсис, кажется, может чувствовать ласковые солнечные лучи даже здесь. Вторая – в том, что для того, чтобы у неё и дальше была такая возможность, Еве нужно продолжать сражаться.

Что бы там ни сказала ей Фрэнсис (а она пока ничего не сказала), Ева не может забивать себе голову спасением чужого мира, когда с её собственным происходит то, что происходит. Она не может волноваться о монстрах, прячущихся у Нэйтана под кроватью, или о том, сколько в этих монстрах опасности, или о Нэйтане в целом, пока ей каждую ночь нужно драться, чтобы всё это… ну, хотя бы не закончилось, но стало чуть ближе к финалу.