Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 3)

***

Он не знает?

Как такое возможно?

Как вообще хоть кто-то может не знать?

И вообще – откуда он взялся?

Если Ева и понимает хоть что-то в этой жизни, так это то, что: а) она сейчас явно не в школе, б) о монстрах невозможно не знать, в) всех, кто жив, можно пересчитать – ну, не по пальцам одной руки, но тем не менее. Она перечислила бы их поимённо, если бы её попросили, а его имя слышит впервые.

Необъяснимая волна злости захлёстывает её с головой.

Нэйтан склоняется над убитым ей монстром – длинные волосы почти касаются мёртвого тела, и, несмотря на всю её злость, ей не хочется видеть, как золотистые кудри пачкаются в тени.

Абсолютно некстати, совершенно не к месту Ева думает, что хотела бы себе такие же золотистые кудри.

Она говорит:

– Нет, – и почти слышит, как пыль скрипит на зубах. В горле сухо, но с этим она будет разбираться потом.

Он будто понимает, что она имеет в виду: спохватывается, отшатывается, придерживает волосы руками, собирает в пучок.

Ева смотрит, как завороженная.

Ева смотрит: на солнце кудрей, на уверенность движений, на то, как он, стоя на коленях, чуть откидывается назад и прикрывает глаза – как будто уверен в том, что она не причинит ему никакого вреда, как будто уверен в том, что ничего не причинит ему никакого вреда. На тыльной стороне ладони у него цветёт дикая роза, другие цветы вьются вокруг левой руки, сползают на плечи, убегают под резинку пижамных штанов, и Ева никогда раньше не видела, чтобы шрамы были такими тёмными и такими красивыми.

Ева смотрит, и смотрит, и смотрит.

– Откуда у тебя такие красивые шрамы? – спрашивает она и тут же одёргивает себя.

Она не собиралась ничего подобного говорить.

Её собственные шрамы такие уродливые.

Он отвечает непонимающим взглядом, и необъяснимая волна злости захлёстывает её снова и снова.

– Шрамы? – Он удивлённо опускает глаза, оглядывает себя, проводит ладонями по плечам, задерживает их так: будто бы закрывается.

Ей хочется сказать, что не надо.

Вместо этого она вздёргивает подбородок, коротким движением указывая на то, о чём говорит.

Он встряхивает головой, мол, ты серьёзно?

– Ладно, неважно. – Ей хочется провалиться под землю.

Ей хочется опуститься на пол рядом с ним и рассмотреть все шрамы по очереди, а потом всё-таки заставить его рассказать, почему они такие красивые и как ей сделать такие же. У неё есть нож, у неё есть арбалет, она сможет заставить его говорить! Ну, наверное.

Она никогда раньше не заставляла никого разговаривать.

Монстры только рычат, визжат и плюются густой чёрной слюной, но не разговаривают. Она охотилась только на монстров.

Ева перекатывается с носка на пятку, не зная, что делать, а потом забрасывает арбалет за спину, вертит нож в руках, пытаясь решить, обо что его вытереть, и – повинуясь той самой необъяснимой злости внутри – вытирает его прямо о белое одеяло.

***

Нэйтан задыхается от возмущения.

На секунду он даже жалеет о том, что отложил мухобойку: мог бы огреть незваную гостью по наглой руке за такие приколы. С другой стороны, мухобойка против ножа, скорее всего, такое себе противостояние.

– Это вообще-то моё одеяло. Я им накрываюсь.

Она трясёт головой, как будто бы говоря: ну и что?

– Да ничего, – бормочет он себе под нос. – Действительно. Просто закину в стирку раньше, чем планировалось.

Жизненные мудрости номер пять и шесть: у неё нож, а если у человека нож, с ним лучше не спорить, и иногда в жизни всё идёт не плану. Даже со стиркой такое случается, хотя уж она-то могла бы и не подставлять.

Нож, кстати, кривой и ржавый. Потрёпанный.

И она – Ева, в смысле, – выглядит потрёпанной тоже. Не в плохом смысле, просто уставшей и вымотанной. Даже тёмные волосы, завязанные в высокий хвост, выглядят уставшими. Даже длинные ресницы и длинные же тени от них на щеках.

Она вся будто припорошена пылью.

Ева забрасывает нож в ножны на поясе и не извиняется.

Нэйтан смотрит на неё снизу вверх и надеется, что на лице у него написано возмущение.

– Это невежливо, – говорит он.

И врываться в чужой дом, и убивать чужих подкроватных монстров, и вытирать ножи об чужие одеяла, и выглядеть так, будто всё это совершенно естественно.

– Извини, – отвечает Ева, но по голосу ясно, что ей совершенно не жаль. Как-то даже наоборот.

Глаза у неё тёмные, но не уставшие и не вымотанные. Самое, наверное, живое, что есть на этом бледном лице. И в них отчего-то – ярость и злость.

Нэйтан решает списать это на только что закончившуюся схватку. Ну, если можно назвать схваткой что-то, что длилось примерно десять секунд.

Он, на всякий случай, считает от одного до десяти, потом обратно, и украдкой косится на руку, чтобы проверить, все ли пальцы на месте. Неожиданный сюжетный поворот: это точно не сон, и не сон во сне, и даже не сон во сне, который ещё раз во сне, но во всё перечисленное поверить было бы проще.

– Итак, это – монстр. Тень, – повторяет он слова Евы, указывая на изломанное тело (у изломанного тела тоже по пять пальцев на каждой руке, а ещё никакой головы, но, кажется, он на этом слишком зацикливается, нужно быть проще). – И мне знакомы оба слова, но смысла в этом я никакого не вижу.

Откуда он взялся, хочет он спросить.

Откуда взялась ты сама?

Он у себя дома, он взрослый, большую часть года самостоятельный, у него на глазах неизвестная девушка только что убила неизвестного монстра, у него есть право спрашивать.

Нэйтан спрашивает.

Она сильно втягивает воздух ноздрями, стискивает кулаки и прикрывает глаза, будто бы пережидая волну. Это напоминает Нэйтану об океане.

– Можем утопить тело, – предлагает он просто чтобы что-то сказать. В кино это почти всегда выглядит замечательным выходом.

Ева открывает глаза и наклоняется, поднимая монстра за плечи. Ну, во всяком случае, это похоже на плечи.

– Не понадобится. Достаточно просто вынести на солнце.

Какой бы лояльной, понимающей и, в целом, потрясающей не была его мать, если застукает его с уставшей девицей, пока они тащат через гостиную мёртвого монстра, с которого клочьями валится сумрак, у неё неминуемо возникнут вопросы. Может быть, даже больше вопросов, чем у него самого.

Задняя дверь тоже мимо. Лестница к ней ведёт мимо спальни младшего брата, а ему такие вещи видеть точно не надо.

Вариант остаётся только один.

– Крыша же подойдёт? – уточняет Нэйтан и берёт монстра за ноги.

Ева кивает.

Воротник куртки врезается ей в подбородок, и рядом с ней, затянутой в чёрную кожу, Нэйтан неожиданно для себя и очень остро ощущает, что полураздет.

***

Они вытаскивают монстра на крышу через люк в другом конце коридора – не там, откуда Ева пришла, пока там, откуда Ева пришла, сгущается темнота, за которой угадываются острые углы, пыль, пепел и бесконечные трещины.

Если она шагнёт туда, то вернётся – ну, не домой, но домой. К себе и к своим, и ей, на самом деле, уже практически пора возвращаться. Дело за малым, избавиться от тела, стряхнуть с пальцев тени и сделать вид, что ничего особенного не случилось.

Ева говорит себе, что довольно скоро забудет. Ей некогда помнить.