Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 2)

Кошмары ему не нравятся.

Нет, кошмары никому не нравятся (ведь никому же?), но Нэйтан просто не_может. Он просыпается, запутавшись в простынях, снова липкий и потный, и ему опять нужно в душ, и такими темпами проще переселиться в ванную комнату, опять же, прохладнее и никаких мух, но ощущение чужого недружелюбного взгляда не отпускает, а раздеваться перед недружелюбными взглядами – пустая трата времени.

Жизненная мудрость номер два: раздеваться нужно только перед теми, кто это по-настоящему ценит, и речь не только об одежде, конечно.

Он переворачивается с одного бока на другой, потом обратно. Накрывает голову подушкой, но, кажется, это лишнее: в комнате никто не жужжит, так что можно и лечь по-человечески.

Выпутавшись из одеяла, Нэйтан скидывает его и свешивает ногу с края кровати. Он надеется, что так тоже будет прохладнее – не как в ванной, но всё же, и его ожидания оправдываются. Даже с лихвой. Даже больше, чем ему того бы хотелось бы.

Это что за зима?

Поёжившись, он убирает ногу обратно. Хорошо подумав, снова накрывается одеялом. И – вздрагивает два раза подряд. Первый раз – потому что ощущает какое-то движение под кроватью (доски трещат, матрас выгибается, и Нэйтан думает, что начинается землетрясение). Второй раз – потому что дверь в его комнату открывается.

Это не землетрясение, понимает Нэйтан. Это сон во сне.

Это просто сон во сне, и чтобы проснуться, ни в коем случае нельзя говорить себе, что хочешь проснуться, потому что именно так сны во сне и работают. Они дают тебе ровно то, чего ты хочешь, а значит, если ты захочешь проснуться, сон во сне просто перебросит тебя на следующий уровень, сделав вид, что это и есть пробуждение.

И чем глубже ты окажешься, тем тяжелей будет выбраться.

За окном уже начинает светать, поэтому он вытягивает руку, чтобы пересчитать пальцы. Во сне ты никогда не сможешь их пересчитать: либо пальцев окажется больше, чем нужно, либо они поплывут перед глазами, либо тупо собьёшься.

Один, два, три, четыре, пять.

Чёткие как никогда.

И дверь в его комнату всё так же открыта, а движение под кроватью не прекращается. Больше того, к нему прибавляется рык.

Это ужасно глупо, но Нэйтан тянется за мухобойкой.

Он, в целом, даже не удивится, если сейчас придётся драться с огромными мухами.

***

Подозрительнее всего оказывается та дверь, которая выглядит абсолютно нормальной.

Ева никогда не видела двери, на которой была бы свежая краска и не было бы царапин и сколов. Ева никогда не видела ничего, на чём бы не было бы царапин и сколов, и это само по себе ненормально.

Она знает, что, скорее всего, не должна входить в эту странную дверь, во всяком случае, в одиночестве. Проблема в том, что на охоте она всегда в одиночестве – просто потому, что монстров так много, что они не могут себе позволить охотиться на них группой или даже хотя бы по парам. Каждый крутится как может, и надежда на то, что после рассвета домой все, кого она любит, вернутся домой – всё, что у неё есть.

Ну, и ещё заряженный арбалет.

– И где же ты прячешься? – говорит Ева тихо.

Строго говоря, монстры не всегда прячутся, и даже когда прячутся, это скорее засада, чем попытка затаиться и выжить. Но, как бы там ни было, для отдыха, для зализывания ран или для нападения, монстры всегда выбирают самое тёмное место.

Она медленно оглядывается, отмечая слепящую даже в темноте белизну мебели, непохожей на школьную, и отражающее Луну – целое? – зеркало, и разбросанную по полу одежду, а потом замечает кровать (?), и внутри неё будто включается сирена воздушной тревоги.

Ева знает.

О, Ева знает.

Ей не нужно видеть, не нужно подходить, не нужно даже думать о том, откуда в школе кровать, она просто знает.

Она стреляет в темноту, а потом, перебросив арбалет в левую руку (нет времени натягивать снова, ребята всегда говорят, что она выбрала самое дурацкое оружие и то только потому, что хотела выглядеть круто, но на самом деле Еве плевать на то, как она выгляди, ей просто нравится, как выглядят арбалеты), вытаскивает нож.

Он кривой, и ржавый, только это неважно.

Тени тенями, но, когда дело доходит до железа, железо – даже ржавое! – никогда не подводит.

Резкий бросок к кровати, отбросить свисающую с неё простыню, поднырнуть под деревянную раму, ударить несколько раз, а в последний – не вытаскивать нож, оставить его в теле монстра, повернуть, потянуть на себя и, не слушая визгов, тащить, и тащить, и тащить, пока он весь не окажется на виду.

Такой же тёмный, такой же жуткий, как и все они. Чуть слабей, чем обычно.

Ева, наверное, не чувствует злобы, но и жалости тоже не чувствует.

Она делает свою работу. Делает то, что нужно, чтобы она – и её семья – могли выжить. Чтобы новый день наступил. Чтобы они все могли продержаться ещё хотя бы немного.

Если она задумается, она непременно спросит себя: а зачем им держаться?

Ева не задумывается. Никогда не задумывается.

Она наносит последний – самый важный, самый точный, самый выверенный – удар, хватает за цепочку, дёргая её на себя, и, когда та поддаётся, рвётся под пальцами, переводит дыхание. И только потом понимает, что всё это время на кровати кто-то лежал.

Этот кто-то, шурша одеялами, тянется к тумбочке и со щелчком включает прикроватную лампочку. Прикроватные лампочки она видела максимум в детстве.

Таких, как он, не видела никогда.

-2-

– Ты вообще кто такая? – спрашивает Нэйтан, пытаясь проморгаться на случай, если это всё-таки сон.

Жизненная мудрость номер три: если у тебя в спальне появляется девушка, это здорово. Но если она держит в руках арбалет, то, может быть, «здорово» – не самое подходящее слово.

И несмотря на то, что в руках у неё действительно арбалет, а значит «здорово» – и правда неподходящее слово, он всё равно надеется, что голос у него не дрожит, а вопрос получается скорее возмущённым, нежели просто напуганным.

По крайней мере, это не огромная муха. Никаких огромных мух. Вообще, судя по всему, никаких мух. Всё прекрасно.

Ну, кроме того, что не-огромная муха, кажется, только что-то убила кого-то, кто прятался у него под кроватью. Нэйтан может только надеяться, что это не его младший брат: он был ему дорог.

А не-огромная-муха смотрит на него с подозрением.

– А ты сам кто такой? – голос у неё хриплый, как будто она трое суток ни с кем не разговаривала или забыла, что такое вода.

Жизненная мудрость номер четыре: два литра в день – идеально, но чаще всего невыполнимо, особенно если не запариваешься над этой идеей достаточно для того, чтобы таскать с собой воду в бутылках.

Он, если честно, хотел бы запариваться, но чаще всего забывает. А ещё у него в руке мухобойка. Он это только сейчас понимает.

– Я – Нэйтан, – отвечает он, раздумывая, что бы с ней сделать.

Уронить на пол, как будто ничего не было? Засунуть под одеяло, как будто там ей и место? Продолжать держать, как ни в чём не бывало?

Перестать попадать в дурацкие ситуации, как будто он – это не он, а кто-то нормальный?

Что, блин, здесь вообще происходит?

Так и не решив, что делать с мухобойкой, он поднимается с кровати и, поскользнувшись на мокром, на цыпочках пробирается к двери, чтобы бесшумно закрыть её. Хотя, может быть, это напрасные усилия – если учесть, что полминуты назад здесь кто-то истошно визжал.

На Генри визг был непохож, успокаивает себя Нэйтан.

Но всё равно, наверное, будет неловко, если мать проснётся и поднимется к нему, чтобы узнать, что здесь происходит. Вопросы контроля вроде как в прошлом, да и никогда не были откровенно чрезмерными, но всё равно. На каникулы он возвращается домой. Так удобней и проще, а ещё он действительно скучает по Генри и матери.

Он, ясное дело, просто отвлекает себя от того, чтобы наконец-то посмотреть на пол, а когда решается, сам удивляется тому, каким свистящим и судорожным получается вдох.

– Это…

Не-огромная-муха пинает лежащее на полу тело (тело?) носком ботинка. Ботинки у неё чёрные, высокие, солдатские, накрепко зашнурованные, изрядно поношенные. Лежащее на полу тело (тело?) – странное, изломанное, будто сотканное из сумрака, и Нэйтан словно бы видит и не видит его одновременно.

Голова у тела – отдельно. От тела.

Нэйтан не понимает, что происходит.

– Это тень. Монстр, – говорит не-огромная-муха так, как будто не понимает, чего он не понимает. – Я – Ева.

Ну, конечно. Она – Ева, а на полу у него – тень. Это всё объясняет.

К подозрению, с которым эта Ева смотрит на него, добавляется удивление, и Нэйтану хотелось бы думать, что дело в чёртовой мухобойке, но интуиция подсказывает ему, что всё-таки нет.

Мухобойку он, на всякий случай, откладывает.