Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 1)
Дарья Бекешко
Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды
– Laini Taylor, Daughter of Smoke & Bone
Пролог
Они сидят на нагретом солнцем крыльце, и у него – мокрые дорожки от слёз на щеках, а у неё – такая длинная коса, что, глядя на неё, он решает однажды обязательно отрастить себе точно такую же.
– Главное, сильно захотеть, – говорит она. – Если сильно хочешь, всё что угодно получится.
Он недоверчиво уточняет:
– Просто захотеть?
– Нет, не просто. – Она засовывает в рот длинную травинку. – Сначала сильно захотеть, а потом так же сильно стараться. Долго и сильно стараться.
«Так неинтересно», – думает он, но она, словно прочитав его мысли, только смеётся:
– Наоборот, сильно стараться – интересней всего.
Они молчат, позволяя листьям и ветру шуметь. Это хороший звук, приятный и тёплый, и пахнет тут тоже хорошо и тепло – цветами и сладостью, и возвращаться домой ему совершенно не хочется.
Последнее время дом – его самое нелюбимое место на свете.
– Мне очень жаль, – говорит она. – У каждого должно быть место, где он чувствует себя в безопасности. Или человек. Иногда дом – это человек.
– Я не чувствую себя в безопасности.
Он тоже срывает себе точно такую же травинку и точно так же засовывает её в рот. Если она и замечает, что он повторяет за ней, то всё равно не смеётся.
– Всё ещё будет. – Она улыбается ему, но не так, как часто улыбаются взрослые, когда они пытаются убедить тебя в том, что всё не так, как ты думаешь. Она улыбается по-настоящему, искренне. – Если сильно захотеть, помнишь?
Травинка на вкус немного горькая, но он старается не кривиться.
– Хорошо. – Он кивает. – Я буду очень сильно хотеть. И… – он немного сомневается, – очень сильно стараться?
Она перебрасывает косу через плечо – туда и обратно – и отвечает задумчиво:
– Наверное, правильный человек примет тебя даже тогда, когда у тебя нет сил стараться. Но это, конечно, не значит, что нужно не стараться совсем.
Вот теперь она похожа на тех взрослых, которых он знает.
– Я не понимаю ни слова. – Он закатывает глаза.
Её рука ложится ему на голову. Прикосновение тёплое, почти как у мамы. И, как и мама, она ничего не говорит, просто… присутствует рядом, и почему-то именно это ощущается лучше всего.
– Ты ещё приснишься мне? – спрашивает он, чувствуя, как всё вокруг начинает подрагивать. Это значит: пора.
– Я не знаю.
– Почему?
Травинка крошится на зубах, но он всё равно её не выбрасывает.
– Я смогу тебе присниться, только если ты меня запомнишь. – Она вытирает его слёзы рукавами своей рубашки. – Большинство людей забывают.
А он уже и забыл, что плакал. Так хорошо, когда забываешь, что плакал.
Они снова молчат, прислушиваясь к миру вокруг, и он отчаянно смотрит в одну точку, желая только одного – задержаться подольше. Какое-то время у него получается, и дрожь почти прекращается, но, когда на солнце набегает первое облако, становится ясно, что ему действительно пора возвращаться. Он поднимается с крыльца, и она поднимается следом за ним.
Ковырнув ногой ступеньку, он говорит:
– Даже если я забуду, присматривай за мной, хорошо?
И просыпается.
-1-
Одна есть. Осталось ещё штук десять.
Или, может быть, больше: он не считал. Если он начнёт их считать, то точно с ума сойдёт.
Злой и сонный, Нэйтан перехватывает мухобойку левой рукой, потом снова перебрасывает её в правую – пальцы немного сводит от напряжения.
Был бы он, наверное, кем-то поумнее, он бы просто повесил специальную липкую ленту. Был бы он кем-то получше, ловил бы – и отпускал бы. Был бы кем-то спокойнее, скорее всего, просто забил бы и лёг дальше спать. Но со сном у него и так последнее время проблемы, хотя ему, честно говоря, казалось, что время кошмаров осталось давно позади.
Муха опускается на изумрудно-зелёный край ловца снов, который он самостоятельно сделал совсем недавно (потому что ему хотелось доказать, что он может), и Нэйтан задерживает дыхание.
Он совершенно точно не собирается быть мухобойкой по чему-то, что стоило ему подобных усилий. Мелкая моторика, очевидно, не относится к числу его умений, талантов и прочего, иначе ловец снов не получился бы таким кривым и косым, а мастер-класс по его созданию – таким унизительным, но зато с охотой на мух всё отлично.
Нэйтан резко подаётся вперёд, чтобы спугнуть глупое насекомое, и оно, напоследок потерев лапки, перелетает на стену.
– Ха! – выдыхает Нэйтан и наносит удар.
Строго говоря, это примерно четырнадцатый удар за сегодня, и только второй результативный. Возможно, и с охотой на мух у него не так хорошо, как хотелось бы думать, но его никто не видит, ведь так?
На самом деле, ощущение внимательного взгляда в спину не покидает его уже несколько дней. Этот взгляд не назовёшь дружелюбным, но Нэйтан старается не обращать внимания, говорит себе, что у него паранойя, что он просто переутомился после летних экзаменов, что ничего такого не происходит.
Он говорит себе всё это, потому что иначе ему придётся тащиться к психологу, а то и к психиатру. И, даже если отбросить негативный опыт общения с одним конкретным, тратить лето, прекрасное, восхитительное, тягучее, великолепное, полное жизни лето на психологов и психиатров, когда тебе девятнадцать, кажется откровенно дурацкой идеей. Нет, ну то есть, может, оно было бы, в целом, неплохо, в конце концов, у каждого найдётся что рассказать такому специалисту, но, чёрт побери, это же лето.
Жизненная мудрость номер один.
Это же лето.
Жарища стоит невыносимая и, когда он расправляется с оставшимися мухами, приходится идти в душ во второй раз за последние четыре часа.
Когда Нэйтан возвращается в спальню, под потолком снова жужжат.
С рычанием хватаясь за мухобойку, он думает, что, может быть, всё-таки стоит повесить чёртову ленту.
***
Все говорят, что ночь темнее всего перед рассветом, но Ева точно знает: предрассветное время – лучшее для того, чтобы выслеживать монстров.
Они больше похожи на тени, чем на что-то физическое. Нет, не так: они абсолютно точно – что-то физическое, но вместе с тем будто сотканы из теней, и кровь их соткана из теней, и следы их тоже выглядят сотканными из теней, и почему-то за пять минут до того, как небо на востоке начинает светлеть, это становится заметней всего.
До того, как небо на востоке начнёт светлеть, остаётся три с половиной минуты, и она с тоской смотрит на горизонт, где угрюмые пики гор нависают друг на другом, словно пытаясь выяснить, кто из них здесь главнее.
Ева только вздыхает и крепче перехватывает заряженный арбалет. Главнее всего сейчас – выследить монстра, чтобы тени на свете стало хоть немного, но меньше.
Одна беда: для этого придётся зайти в полуразрушенное здание школы и, скорее всего, спуститься в подвал. Могло бы понадобиться залезть на чердак, если бы только в старой школе он был. У монстров, кроме убийств, два пристрастия: подвалы и чердаки, но на рассвете, скорее всего, будет всё же подвал.
В подвалах нет никакого намёка на солнце, а значит…
Она осторожно проскальзывает за дверь, обе створки которой беспомощно повисли на сломанных петлях, и делает первый шаг по тёмному коридору.
Если бы Ева зашла сюда днём, у неё под ногами крошились бы обломки штукатурки и шуршали брошенные тетрадки, но за три минуты до рассвета она скользит над ними, словно по воздуху.
Хочешь выжить – учись быть бесшумной. Учись прислушиваться. Учись быть быстрее. Учись быть умнее. Учись без карты, без плана здания знать, в каком углу может спрятаться смерть. Учись быть смертью для смерти.
Хочешь выжить, короче, учись выживать.
Ей двадцать один, и она в этом профи.
***