Дария Вице – Со слов очевидцев (страница 7)

Кресла и стулья развернули полукругом к пустой стене, где стояла камера на штативе. На низком столике – бутылки с водой, кружки, тарелка с печеньем. Возле окна – ноутбук с открытой программой записи: зелёные полоски уровня звука бегали, реагируя на каждый шорох.

Сергей хлопнул в ладони, привлекая внимание:

– Итак, товарищи свидетели прошлого и герои настоящего! – Он говорил слишком громко, слишком бодро – Анна уже научилась слышать, когда за этим тоном прячется нервозность. – Официальный старт нашего маленького эксперимента.

Все устроились кое-как.

Павел – на стуле у стены, откуда видно и комнату, и дверь. Тимур – поодаль, вытянув ноги, руки в карманах. Кирилл развалился в кресле, закинув ногу на ногу; гитара стояла в углу, как собака, которую на время выставили из комнаты. Вера села прямо, почти по линейке, сложив ладони на колене. Лена расположилась ближе к ноутбуку, словно хотела контролировать технику. Ирина заняла край дивана, словно готовая в любой момент вскочить на помощь.

Софья Петровна не села: она стояла у дверного проёма, опершись плечом о косяк, и молча наблюдала. Как хозяйка театра, которая пустила чужую труппу на свой старый реквизит.

– Для начала, – продолжил Сергей, – технические моменты. Завтра мы будем записывать с вами индивидуальные интервью. Один на один, максимум – я, оператор и Анна.

Он показал рукой на камеру.

– Формат простой: вы рассказываете, как помните тот вечер в "Эспрессо". До выстрела, момент выстрела, что было потом. Мы не заставляем вас отвечать на «неудобные вопросы», но… – он развёл руками, – чем честнее, тем интереснее получится фильм.

Павел скептически фыркнул:

– Фильм получится и без нашей честности. Вы же монтажом всё дорисуете.

– Монтажом дорисовать можно только то, что есть на плёнке, – возразил Сергей. – Мы не делаем художественную постановку, это не криминальное шоу из девяностых. Это документальный проект.

– Документальный проект, который уже получил грант, – сухо добавила Лена. – Я видела новости. То есть у вас есть обязательства перед каналом.

Она подняла взгляд на него:

– И, вероятно, перед теми, кто до сих пор не в восторге от того, что вы решили копать.

Сергей опустил глаза на стопку листов в руках – договоры, согласия на съёмку.

– Я никого не заставляю говорить то, чего вы не хотите, Лена, – сказал он спокойнее. – Именно поэтому у нас есть бумаги.

Он раздал каждому по три листа.

– Согласие на участие в проекте, согласие на обработку данных и ещё одна маленькая радость – пункт о том, что вы можете отказать в ответе на любой вопрос, который сочтёте слишком личным. Но тогда я имею право это зафиксировать в кадре. Чисто как факт.

– Иными словами, – вежливо уточнила Вера, пробегая глазами по тексту, – мы имеем право молчать, но зритель увидит, что мы молчим. Очень гуманно.

– Это честно, – вмешалась Анна. – Лучше, чем когда ваш отказ вырезают и вставляют закадровый голос, который говорит за вас.

Ирина смяла край листа пальцами:

– А это всё… – она поискала слова, – это не повлияет… ну… официально?

Она подняла тревожные глаза на Анну.

– Я имею в виду… если мы что-то вспомним по-другому. Или скажем не так, как десять лет назад.

Сергей уже вдохнул, чтобы ответить, но Анна опередила.

– Официально это не допрос, – сказала она. – Вы не являетесь подозреваемыми и не даёте свидетельских показаний в юридическом смысле. Вы рассказываете о пережитом опыте.

Она выдержала паузу, чтобы каждое слово успело дойти.

– С точки зрения науки о памяти нормально, что спустя десять лет вы что-то вспомните иначе. Ненормально было бы, если бы вы повторяли каждую деталь слово в слово. Это как раз вызвало бы вопросы.

Павел прищурился:

– У кого?

– У меня, – спокойно ответила Анна. – У тех, кто понимает, что такое живая память.

Тимур поднял руку, как в школе:

– А если я тогда соврал, чтобы мне меньше досталось, а теперь скажу правду? – спросил он почти легко. – Это у вас как классифицируется? Как прозрение или как расстройство личности?

– Как позднее осмысление травматического опыта, – ответила Анна таким тоном, будто читает лекцию. – Иногда правда приходит не потому, что человек «стал лучше». А потому что ему больше невыгодно держаться за старую версию.

Она улыбнулась краем губ:

– Психологи редко пользуются словами «прозрение» и «соврал», если честно. Нам удобнее говорить о мотивации и защите.

– Нам, – тихо повторил Павел, – иногда удобнее говорить протоколами.

Кирилл, который до этого лениво вертел в пальцах ручку, неожиданно оживился:

– Подождите, – сказал он. – То есть я могу, грубо говоря, сказать, что тогда был… ну, не совсем трезв, и половину видел как через аквариум – и вы не скажете, что я плохой свидетель?

– Я скажу, что вы честный свидетель, – поправила Анна. – Плохой – это тот, кто притворяется, что помнит всё идеально.

– Тогда я уже этот фильм люблю, – удовлетворённо заключил Кирилл.

Вера подняла руку, будто просилась отвечать на экзамене:

– А вопрос по конфиденциальности, – начала она. – Нас узнают? То есть коллеги, начальство…

Она запнулась, подбирая слова аккуратно, так же, как она, вероятно, подбирала формулировки в отчётах.

– Я не скрываю, что была свидетельницей, но я не хочу, чтобы моя нынешняя работа ассоциировалась с каким-то криминальным делом десятилетней давности.

Сергей чуть смягчил голос:

– Мы можем частично изменить личные данные в титрах, – сказал он. – Но лица от вас никуда не денутся. Это же не анимация.

Он посмотрел на неё внимательнее:

– Но мы можем обсудить, как именно вас представить. Вы – бухгалтер, правильно? Я не буду вывешивать ваш нынешний логотип на табло.

– И на том спасибо, – тихо сказала Вера.

Лена отложила бумажки, сложив их ровно.

– Меня больше интересует, – сказала она, – будете ли вы обращаться к следствию повторно, если вдруг «всплывут новые обстоятельства».

Она чуть повела подбородком в сторону Анны:

– Раз уж у нас здесь не только телевизионщик, но и консультант.

– Если всплывут обстоятельства, которые прямо указывают на совершённое преступление и на конкретное лицо, – Анна ответила без обтекаемых формулировок, – у нас у всех возникает не только моральный, но и юридический вопрос.

Она перевела взгляд по кругу:

– Но я напоминаю: мы не ведём следствие. Мы работаем с тем, как вы проживаете прошлое сегодня. Это не подменяет работу полиции.

– То есть если кто-то вдруг признается, – не удержался Кирилл, – вы просто скажете: «А теперь проживите это экологично»?

– Для начала я попрошу его выключить микрофон, – серьёзно ответила Анна.

Кто-то тихо хмыкнул. Напряжение, висевшее в комнате, чуть сдвинулось – как шторка, которую приоткрыли на сантиметр.

Сергей сделал шаг вперёд:

– Смотрите, – сказал он. – Я понимаю, что вы нервничаете. Это нормально. Но я не враг вам. Мы не делаем передачу «Найди у себя дома убийцу».

Он поставил ладонь себе на грудь:

– Мне важно показать, что такое память свидетелей. Как меняется восприятие событий, как на это влияет страх, давление, шум, алкоголь, всё что угодно. У нас не будет голливудского ответа «вот он, злодей». Возможно, у нас вообще не будет ответа.