Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 9)

— Но теперь знаешь.

Она уходит. Медленно. Как дым после взрыва. Как грех, за который ещё не придумали наказания.

А я остаюсь. Один. С пустыми кулаками. С сердцем, как мешок битого стекла. С головой, в которой гремит не победа, а её голос.

А она…

Она всё ещё здесь.

В воздухе. В венах. Под кожей.

И я знаю — эта война только начинается.

И я уже проиграл. Но чёрт побери… я хочу играть.

Почему она всё ещё в моей голове?

⋆｡˚✹˚｡⋆

Сегодня был чертовски необычный день. Первый бой на ринге. Мой дебют в рестлинге. Чёрт подери, я чувствовал, как кровь пульсирует в висках под светом прожекторов, как зал ревёт, как рёв в венах от каждого удара, от каждого прыжка, от каждого взгляда через канаты. Это было похоже на сон на стероидах — быстрый, дерзкий, как мой спурт с каната на суплекс. Да, я ещё новичок, но сегодня я сделал первый шаг туда, где будет моё имя.

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга — слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно — привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки — когда-то милые мне и сестре, теперь — уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там — сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда — и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни — он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом — и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать... мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

— Отец, — сажусь рядом, шлёпаю по щекам. — Ты меня слышишь? — Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах — он всё ещё там. Просто утонул. — Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь — я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное — может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома — снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого — как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли — впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю — темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство — синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы — длинные, с идеальным маникюром — быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

— Опять забыл нормы приличия? — холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия — как у профессионала.

— Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. — бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе — она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

— Не твоё, — говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня — журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он — деньгами, она — мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет — перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот — отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

— Я устала от этой картины, — выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто... по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида — загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля — день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там — усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы — снова дети среди обломков взрослой жизни.

— Он тебя слышал? — спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

— Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

— И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

— Кто-то должен, — говорю. — Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду — мы два солдата. Сестрёнка и я. Она — журналист, я — зверь на ринге и дома. А вместе — единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

— Арюфета, — говорю я, глядя в потолок. — У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами — это не холод. Это покой.

Глава 4

Ева

Сегодня я открыла глаза в день, который с трудом можно назвать утро. У него был этот отвратительный, мерзкий налёт — как будто календарь насмехался надо мной, снова выворачивая ту самую дату. Я её не люблю. И день этот не любит меня. У нас взаимная ненависть, проверенная годами.

Но что-то должно произойти. Сегодня.

Так говорят книги.

Так говорят сумасшедшие.

И я, как порядочная сумасшедшая, встаю с постели — как из гроба. Грациозно. С проклятиями.

Турка на плите — мой личный ритуальный костёр. Я ведьма на минималках: без метлы, но с кофеином. И вот он, этот запах... Ах, кофе. Единственное, что ещё умеет меня ласкать. Как любовник, который никогда не предаст. Пока не закончится пачка.

Наливаю себе в треснутую чашку, беру нелепый бутерброд, похожий на испуганного лабрадора, и иду на балкон. Мой балкон — мой Олимп. Сажусь на стул, бросаю ноги на перила, как будто я не одинокая женщина с зарытым горем, а герцогиня на тропическом острове.

И вот он, мой момент истины. Сигарета.