Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 11)

— Не была одна? — повторяю, будто это слово на чужом языке. — Звучит как угроза.

— А ты всегда воспринимаешь заботу как нападение?

— Только если она без спроса. Или в красивой упаковке.

Он встаёт. Подходит ближе. Ближе, чем мне комфортно, но я не отступаю. Я — танцовщица, я знаю, как двигаться, даже если под ногами — ножи.

Флирт на кончиках пальцев. В воздухе — напряжение, будто кто-то натянул струну между нами, и она вибрирует от каждого взгляда.

Помните, я уверяла, что Марис — один из тех редких мужчин, которые не лезут к своим? Что держит дистанцию, не переходит черту, святой покровитель приличий в чёрном костюме? Ну так вот — забудьте. Сотрите это из памяти, как неудачную татуировку после расставания. Потому что, кажется, именно сейчас он как раз эту черту переступает. Медленно, красиво… как будто черта — это красная дорожка, а он — гость с приглашением.

— Знаешь, — говорит он тихо, — ты можешь сколько угодно прятаться за своей иронией, но я помню.

— Что именно? — я щурюсь, как кошка, перед прыжком. Или перед ударом.

— Сегодня пятое мая.

Секунда — пауза — щелчок.

Он знает.

Он помнит.

Я отворачиваюсь, будто это поможет. Нет. Не поможет. Пятого мая я родилась. И в этот день — каждый раз — во мне кто-то умирает.

— Ну надо же, — говорю. — Какой внимательный босс. Неужели ты держишь в телефоне напоминание «обнять проблемную танцовщицу в день её рождения»?

— У тебя был бы идеальный стендап. Если бы ты не была такой грустной.

Я смеюсь. Тихо, хрипло. Как человек, который забыл, как это делать искренне.

— А ты был бы идеальным манипулятором. Если бы не был таким красивым.

Флирт. Игра. Движение на лезвии.

Но внутри — не игра.

Внутри — усталость.

И тайная часть меня, которая хочет, чтобы сегодня не было как всегда. Хотя бы на вечер.

Тишина повисает в комнате, густая и колючая. Если бы она была цветом — была бы тёмно-бордовой, как вино, пролитое на белую рубашку.

Марис подходит ближе. Слишком медленно, чтобы я могла назвать это угрозой. Слишком уверенно, чтобы назвать это ничем.

Он кладёт руку на спинку моего стула, не касаясь, но достаточно, чтобы воздух между нами стал плотным, как сироп.

— Ты переходишь грань.

— Если я перехожу грань… — его голос тихий, обволакивающий, как запретный джаз в полуподвальном баре, — то это потому, что ты даёшь мне её размазать.

— Не льсти себе, — отзываюсь. — Я просто плохо черчу границы. Но это не значит, что они не настоящие.

Он смотрит на меня. Слишком долго.

А я смотрю на него. Слишком точно.

И в этой дуэли — не ясно, кто первый моргнёт.

— Ева, — наконец произносит он. — Я не тот, кто играет в грязные игры. Но иногда…

Он делает шаг ещё ближе.

— Иногда ты делаешь их слишком красивыми, чтобы не захотеть сыграть.

Вот и он — момент.

Никто не кричит. Никто не дышит.

И если бы кто-то в этот миг нарисовал нас — на картине была бы женщина, полная огня, с глазами, как трещины в стекле, и мужчина, стоящий слишком близко к пожару.

Я беру сигарету. Медленно. Нарушаю тишину зажигалкой.

Пускаю дым в потолок.

— Ещё одно такое слово, Марис, — говорю я, почти ласково, — и тебе придётся жениться на мне. А это, поверь, хуже увольнения.

Он смеётся. По-настоящему.

И, чёрт возьми, это не облегчает.

— Ужин? — переспрашиваю. — Что ж… Только если ты не принесёшь свечи и плейлист «медленные страдания под вино».

— Обещаю. Только нормальная еда и ты.

Живая.

— Тогда я согласна. Но не думай, что я переобулась в чувства. Это просто… тактика выживания.

Он кивает.

И в этот момент я понимаю: он знает больше, чем говорит. Он видит больше, чем я показываю.

Глава 5

Мэт

Трель телефона разрывает утреннюю тишину, как хук справа в висок.

Я подскакиваю с кровати, будто кто-то нажал сигнал тревоги — короткий, жёсткий, визжащий.

Айказ. Ну конечно.

— Какого хрена, Айк, ты звонишь в такую рань?! — рычу в трубку, голос ещё хриплый, злой, с привкусом ночных кошмаров.

— Дверь мне открой, милый, — сипло-сладко отвечает он, с этой своей фирменной гейской усмешкой, от которой хочется то ли ржать, то ли врезать. Иногда мы заходим слишком далеко с его приколами. Как тогда, на парах. Шутки про «медвежонка» и «мужские объятия», да так, что преподша взвыла и выгнала нас к чертям. Смех сквозь позор — как лоу-кик в солнечное сплетение.

— Жди, — бурчу, отключая вызов.

Поднимаюсь. Плавно, как рестлер после суплекса — медленно, но с намерением сломать кого-нибудь при следующем раунде.

Билли, породы аусси, поднимает голову с лежанки и зевает с тем видом, как будто я прервал священный обряд сна. Ему, как и мне, нахрен не сдалось просыпаться в шесть утра.

Шесть. Час мёртвых. Время, когда демоны ещё не спрятались.

Если он припёрся просто поболтать — выпну обратно, без референсов и прелюдий.

Не успеваю повернуть ручку, как Айк вваливается в квартиру, словно делает дабл-дропкик в дверь. Без «привет», без «можно войти».

— Конечно, чувак, проходи, не стесняйся, — бурчу сквозь сжатые зубы. Глаза уже прищурены. Не от света — от раздражения.

— Привет, мой сладкий, — щебечет он, склонившись к Билли. Псина недовольно морщится, а я чуть не прыскаю:

— Он тебе не сладкий, он грозный малый. Глянь на него — чистый топор с шерстью.

Айказ ржёт. Легко. Беззаботно. Он умеет делать утро невыносимым. И в этом тоже есть талант. Он шлёпается на мой потрёпанный диван, как будто у него здесь штаб. Растягивается в полный рост, закидывает ноги на подлокотник. Смотрит на меня с этим своим взглядом: как будто он знает что-то такое, от чего весь мир должен рухнуть.

И он не может молчать.