Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 6)

Откуда он? Кто дал? Или она сама его заработала?

Интересно.

Ещё одна затяжка.

Дым. Рука отводится в сторону, и я уже не держу себя в узде.

Щёлкает что-то внутри — щелк — как перед приёмом, когда всё тело знает: пошёл в атаку.

Я врываюсь в её губы — резко, как топор в канвас.

Слышу, чувствую, как она выдыхает дым мне в рот.

Чёрт, это не поцелуй. Это бой.

Потом она резко кусает за мою нижнюю губу. Больно. Почти до крови.

Вот сучка. Ядовитая. Хищная. Опасная.

И, чёрт возьми, от этого ещё сильнее тянет.

— Держи свой похотливый рот от меня подальше, — шипит сквозь зубы. Глаза горят, будто у неё под веками пламя.

— А ты свои зубки прибереги. Мало ли... вдруг пригодятся в другом месте, — бросаю в ответ, как гарпун.

— В каком это «другом»? — голос с вызовом, на грани злого любопытства.

— Для моего... — не успеваю закончить.

ГРОХОТ.

Дверь распахивается — как на входе рестлера перед матчем.

Марис. Серьёзно? Какого хрена он тут делает?

Марис. Мой двоюродный брат. Его мать вышла за моего дядю, а также она родная сестра моего отца. Мы вместе росли, вместе дрались, вместе веселились (когда-то давно), но он всегда был правильным. Умным. Контролирующим. Я — тем, кто ломает правила. Он — тем, кто пишет к ним инструкции.

— Что тут происходит? — голос Мариса звучит сухо, как щелчок защёлки перед выстрелом. Он хмурится, глядя на меня так, будто застал с ножом у его двери.

Я отрываюсь от стены, делаю пару шагов назад.

Поза нейтральная: руки в карманах, спина прямая. Но внутри — тлеет.

Пока я ищу себя в её взгляде, он ищет повод навесить мне обвинение.

— Куколка, всё в порядке? — спрашивает он, но смотрит при этом не на неё — на меня.

Куколка, блядь? То есть, знакомы. Интересно. Очередная его подстилка? Или что-то больше?

На вкус — похоже на ревность. Только вот неясно, чья.

— Да, Марис, — отзывается она спокойно. Спокойнее, чем я ожидал.

Будто минуты назад между нами не было взрыва. Будто она не выдыхала мне дым в рот и не врезалась в губы, как катастрофа.

Голос — ровный. Отстранённый. Холодный.

Как будто я был лишь моментом, ошибкой, случайным кадром на плёнке.

— Я пойду собираться.

Она откидывает волосы за плечо — и прядь почти касается моего лица. Аромат — сладкий, лёгкий, как у гнилых яблок и яда. Влетает мне в нос и остаётся, будто метка.

Я провожаю её взглядом, пока она не исчезает. Тогда поворачиваюсь к Марису. Он всё ещё смотрит. Взгляд тяжёлый, как пресс. Будто сейчас врежет не словами, а кирпичом.

— В чём проблема, брат? — бросаю. Грубо. Прямо.

Хочет разговор — получит.

— Мэт, не лезь к девчонке. Она ещё совсем юная.

— Это для тебя она юная. А для меня, может, в самый раз. Или... ты глаз на неё положил?

— Нет. Она просто работает на меня.

Ага. Вот оно. Становится ясно. Значит, не игрушка. Своя. Под крылом.

Марис, редко вылезает из своего клуба. И вот, вдруг, здесь, в зале, в пыли и поту. И совпадение — она тут.

— Ну конечно, — я ухмыляюсь.

— Тогда понятно, почему ты впервые за всё это время решил приехать.

— Я просто беспокоюсь за неё, и не более.

— Ну да. Ну да. — похлопываю его по плечу.

Жест добрый, почти братский. Но у нас с ним всё давно не по-настоящему.

Я прохожу мимо. Хочу отойти. Уйти от взгляда, от слов, от лишних вопросов.

Время собираться.

Скоро начинается шоу.

А я — вишенка на торте.

Финишер вечера.

Глава 3

Ева

На что я, собственно, рассчитывала, когда решила заговорить с этим идиотом-блондином? Очевидно, на чудо. Или на то, что мои мозги, зажатые в лакированный череп, внезапно испарились, как спирт в пробирке. Он вынырнул, как хищная чайка в порту, хлёстко прижал меня к кирпичной стене, и я внутри задрожала — не от страха, нет, — скорее, от той адреналиновой волны, которая так и жаждет крови. Знаете, у страха глаза не велики, а затянуты в чёрную тушь, как у меня сейчас.

Как его зовут? Кто этот блондинистый придурок, который уже третий раз вторгается в мой личный бардак с видом героя дешёвой драмы на стероидах? Не знаю. И знать не хочу. Раздражает он до зубного скрежета, до зуда в кулаках. Но разве можно ударить бетонную плиту и не сломать себе пальцы?

Я подвожу чёрным карандашом под глазами — тщательным движением, почти с наслаждением. Контур, как чёрная лента для казни. Через пять минут — мой выход. Макияж — как броня. Причёска — как шлем. Одежды — минимум. Достаточно, чтобы толпа перед боем завизжала. Им нужно тело. Красивое женское тело. Так пусть подавятся. Пусть сожрут его глазами и подавятся жирной слюной.

Интересно, видел бы меня сейчас мой «любящий» отец — подонок, мерзавец и моральный банкрот — он бы, наверное, заулыбался. Мол, говорил ведь, что я ничтожество, маленькая уличная шлюшка, вылитая мать. Только вот фокус в том, что мама моя была ангелом в аду. Самая приличная женщина в этом грязном мире. А вы не ослышались — была. Она умерла полгода назад. И с тех пор я одна. Совсем одна. Теоретически отец ещё жив, но практически — он мёртв для меня лет пять. И знаете, я даже не вспоминаю о нём без удовольствия.

Стук в дверь — короткий, нервный. Я вздрагиваю. Потеряла бдительность. Позволила себе роскошь задуматься — непростительная ошибка.

— Готова? — спрашивает та самая рестлерша, с которой мы теперь почти как соседи по аду. Она дала мне угол так называемой гримёрке. С неё, считай, и началась эта версия меня сегодня.

— Ага, — выдыхаю. Встаю. Гляжу на своё отражение. И впервые за долгое время не отвожу взгляда.

Я — броня на шпильках.

Я — танец на лезвии.

Я — голодная змея в коже из уверенности.

Пять дюймов стрипов вытягивают мои ноги в нескончаемую геометрию греха. Одежда — её столько, сколько нужно, чтобы оставить больше для воображения и меньше для морали. Толпа ждёт.

Плотоядная. Потная. Жадная.

Музыка хлещет, как плеть. Свет — режущий. Воздух — густой, как тушь в старой палетке. Я выхожу в зал, и он взрывается — рёвом, гулом, толчками звука. Грязный океан взглядов вздымается, и я иду сквозь него, как хищница. Танцую.