Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 3)

— Сын.

Вот и весь наш диалог. Нормально. Без соплей. Мы не из тех, кто обнимается по каждому поводу. Это прерогатива сестрицы — она больше по семейным делам.

— Как на тренировках?

Он не знает. Не знает, что я уже полгода как выкинул бокс на свалку. Что я учусь ломать людей не только кулаками, но и плечами, бросками. Суплексами, «топорами», захватами. Что я теперь не боксёр. Я рестлер. Но меньше знаешь — крепче спишь, да?

— Всё круто, — отвечаю, не моргнув.

— Не хочешь мне ничего рассказать? — он снимает очки. Кладёт их на стол. Смотрит так, будто видит сквозь кожу. Под кожу. В самую суть.

— Нет. Просто голодный, дома жрать нечего. — достаю сэндвич с красной рыбой. Крышка холодильника хлопает, я поворачиваюсь, облокачиваюсь на столешницу. Смотрю прямо на него. Прямо, но не вызывающе. Просто — крепко.

— Матвей... я тебе не враг. Вот скажи, я достоин уважения?

— Достоин. Что за глупый вопрос? — откусываю. Жую. Спокойно. Как будто разговор не лезет под рёбра.

— Тогда почему я узнаю от других, что ты забросил бокс? Полгода. Полгода, Матвей. Ты связался с кем-то?

Улыбка рвётся наружу, но я держу. Не показываю клыки. Пока нет. Пока.

Внутри уже кипит. Не от стыда. От ярости. От того, что он думает — я сбился. Что я потерял путь. А я его только нашёл.

— Связался? — повторяю тихо. — Да.

Он не успевает выдохнуть — я уже добиваю:

— С самим собой. С тем, кем должен был стать ещё в детстве.

Он смотрит, как на чужака. А я? Я впервые чувствую себя настоящим. Не маска, не роль. Это я. Целиком.

— В боксе ты был хорош.

— В рестлинге — я зверь.

Пауза. Он моргает, будто пытается прожечь меня взглядом. Не выйдет.

— Это цирк, Матвей. Не спорт.

— Там тоже ломают кости, отец. Только с музыкой.

— Там шоу. Там фальшь.

— А ты думаешь, на ринге в боксе все честные? Думаешь, там без игры? Без продажных судей, договорняков и подстав?

Молчит. А я давлю дальше.

— Там я был просто ещё один. Здесь — я становлюсь чем-то большим. Не просто кулаком.

Историей. Характером. Легендой.

Отец встаёт. Медленно. Будто чувствует, что сын уже не мальчик. Не пацан, а мужчина. Своим путём. Своими правилами.

— И ради этого ты готов сжечь мосты?

— Я не сжигаю. Я строю новые. Из костей, если надо. Из боли. Из упрямства.

Он смотрит. Долго. И будто впервые видит. Не оболочку. Не фамилию. А пламя внутри.

Я доедаю сэндвич. Кладу упаковку в мусорку.

— Спасибо за еду.

Выхожу с кухни. Хлопать дверью не в моём стиле. Ярость тише. Она копится — как сила перед суплексом. Как дыхание перед прыжком с каната.

И вот — нарисовалась. На лестнице. Моя сестрица. Стоит, руки в боки, как будто мир ей что-то должен.

— Это ты меня сдала, Арюфета? — шиплю, чтоб отец не услышал. Голос — как захват с захлёстом. Мягкий, но с подрезом.

— Я, конечно, иногда бываю стервой, — отвечает она, прищурившись. — Но не настолько. Так что прибереги яд для других своих жертв.

— Ты хоть знаешь, кто меня слил, мелкая?

— Сам ты мелкий, — усмехается. Да, она младше на пару минут, но всё равно ноет, будто старшая. — Идиот. Знаю. Но не сдам. Так что дай пройти, у меня дела.

— Куда намылилась?

— Не твоё дело, Тюша.

Вскипаю. Она знает, как довести. Это её приём — словесный «топор» по черепу. Ловко. Больно. Метко. Тюша.

Смотрю в её глаза — и вижу себя. Один в один. Янтарные всполохи переплетаются с холодной голубизной, словно в них застыли и пламя, и лёд. В них читается также, как и у меня сила, упрямство, жажда контроля.

— Ты же знаешь, что можешь положиться.

— Знаю, милый. — Шмыг — поцелуй в щёку. Шмыг — и уже внизу. Летит, как всегда. Лёгкая, быстрая. Словно прыжок с третьего каната.

Люблю её. До костей. До рёбер. До боли. За неё любого порву, без лишних вопросов.

Даже если перед этим — сам с ней разнесу дом до основания.

Она моя кровь. Моя плоть. Мой двойник.

Мой самый опасный союзник.

И мой самый сложный противник.

Ева

Ну что ж, вчерашняя прогулка под дождём, как думаете, чем закончилась? Правильно, я заболела. Всё было предсказуемо, как финал плохого сериала. Несмотря на весь ритуал домашней дезинфекции: шарф, чай, молитва в никуда — тело всё равно решило: пора сдохнуть.

Градусник — мой личный жюри.

38,5. Аплодисменты. Победа в номинации «Самый глупый сюжет саморазрушения».

Становлюсь героиней собственной трагикомедии: лежу с лицом похмельной богини, копаюсь под подушкой и вытаскиваю телефон. Он, в отличие от моего тела, ещё не сдался.

Вдох. Выдох. Голос как будто прошёл курс по саморазрушению и теперь в стадии дипломной работы.

— Марис... — сиплю. Голос — чистая курящая ворона после похорон.

— Куколка моя, что с голосом?

О. Переживание? Да не может быть. Марис, ты что, человечность прокачал?

— Я заболела. Срочно нужно чудо-снадобье. Или смерть. Что будет первым — не знаю.

— Температура?

— Да такая, что если я встану, то упаду. А если начну танцевать — умру красиво.

— Может, лучше подменим тебя?

— Нет.

Слишком резко. Даже кашляю после. Драматичный эффект, как я люблю.

— Мне нужна эта смена.