Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 18)

Но Мел — не мама. Она близнец отца. Та же кровь, тот же упрямый подбородок, та же дикость в характере — просто в более мягкой упаковке.

Женщины в моей жизни были. Есть. Бабушки, тётушки, какие угодно «мамозаменители». Только ни одна из них не смогла заполнить ту пустую ячейку, где должна была быть она. Настоящая. Материнская любовь — как запах детства: если не было, то не восстановишь, как ни старайся.

Мел смотрит на меня, не отводя взгляда. Её ладонь всё ещё лежит на мне. И я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы она убирала руку.

— Все внизу, ждут тебя, как короля с поля боя, — усмехается она. — Хочешь, прикрою тебя? Скажу, что ты ушёл в горы в поисках смысла жизни?

Я улыбаюсь краешком рта. В первый раз за день. Может, даже за неделю.

— Скажи, что я умер. Им понравится.

Она смеётся тихо и склоняется ближе:

— Если ты умер — то очень красиво. Но я всё же советую спуститься. Ты же не пропустишь увидеть кого привел к нам Марис?

Мел поднимается, проводит пальцами по моей щеке и уходит, оставляя за собой шлейф парфюма и недосказанности.

А я лежу. И в груди снова начинается эта знакомая дрожь.

Минуты тянутся, как жвачка на подошве, прежде чем я заставляю себя встать. Всё тело ломит, будто меня переехал поезд и сдал назад. Скидываю футболку, волочусь в душ, промываю голову холодной водой, будто пытаюсь смыть не только пот, но и мысли. Нащупываю полотенце, вытираюсь наспех — как попало, как всегда. Натягиваю первую рубашку с вешалки — та, что помялась и обиделась. Пуговицы не сходятся на груди — да и плевать. Главное, чтобы никто не подумал, что мне не плевать.

На лестнице — привычный гул. Дом живёт, как раненый зверь: хрипит, дышит жарко, но не ложится на бок. Здесь всё трещит от жизни — запах еды, дорогого алкоголя, духов и чужих тел, сцепившихся в обнимках и разговорах.

Меня это не раздражает.

Это мой хаос.

Моя арена.

Моё детство — и, черт возьми, я его люблю.

Давайте я покажу вам этот чёртов хаус.

— Привет, Мэт!

— Привет, Мэт!

— Привет, — выдыхаю, едва успевая увернуться.

Мимо меня пролетает Ник — по-нашему Никита. Десять лет, энергия атомного взрыва. Старший сын тёти Стеллы и дяди Тимура. Если б детский рестлинг вручал пояса, этот сорванец давно бы пристегнул к талии радугу и глобус. Чемпион мира в категории «до сорока килограмм».

Второй снаряд — Артур. Девять лет. Тихий, но смертоносный, как болевой в захвате. Внебрачный сын дяди Славы и моей крёстной Вики. Она была… ангелом-хранителем этого ада. Лучшая подруга матери. Сильная женщина. Не из тех, что приковывают мужчину к себе ребёнком, как кандалами. Отказала дяде Славе, когда тот предложил руку. Сказала: «Любовь не из-под палки рождается». Я её обожаю. Она дарит нам не подарки, а глотки нормальности. Свою любовь, как щит, перед этой нашей сумасшедшей жизнью.

Она работает на Дениса. Тот самый Денис, у которого от отца осталась шоколадная фабрика. Да-да, почти как в сказке, только без умпа-лумпа и с постоянным запахом жженого какао.

Мы с Арией там зависали часами. Ей было плевать на сладость, а я… а я глотал эту сладость, как кислород. Прятал её в щеках, как хомяк. Пытался заглушить ею постоянный привкус железа во рту — вкус ринга, вкус борьбы.

Вика сейчас там главный бухгалтер и директор. Денис моей крёстной не просто доверяет — он ей вверил свой семейный алтарь. И она справляется. Справилась бы и с этим безумием. Но это уже моя работа.

Моя арена. Мои правила. Мой бой.

На кухне — как обычно, базар: отец бросает мне через плечо почти добродушное «ну наконец-то ты спустился». Он тут, в своём стихии — спорит с дядей Олегом о политике, как будто от этого что-то изменится. Я наливаю воду, пью жадно, как будто глотаю кислород.

Ко мне подходит Нюся — лёгкая, как дым. Целует в щеку, мягко, с каким-то своим спокойствием, будто всё это не хаос, а ритуал. Она — дочь Миланы и Лёши, который уже засел у островка, а рядом крёстный, обнимая Диану, размахивает руками и орёт что-то Тимуру, словно на ринге, а не на кухне.

В гостиной — девичий клан: Мел, Милана и Маша. Шампанское, смех, блеск бокалов, шелест платьев. Все они нависли над Стеллой, гладят её живот, а она пыхтит, закатывает глаза и выдыхает, как будто рожает не ребёнка, а терпение. Ловит мой взгляд, подмигивает — и я отвечаю ей фирменной улыбкой. Да, той самой, от которой даже прожжённые циники морщатся, будто получили прямой в солнечное.

У входа две легенды — бабушки: Лариса Аркадьевна и Амалия Эдуардовна. Стоят, спорят, как два вечных судьи с разными сценариями мира. Я знаю этот дуэт с детства — каждая встреча у них как ремейк старой войны. Наверняка ждут Дядю Славу и Геру — брата Мариса.

Кстати, о нём. Любопытно, кого он сегодня привёл.

И вот тут… я замираю.

Потому что вижу её.

Она стоит у окна, спиной ко мне. Тонкая, почти прозрачная в этом свете. На ней лёгкое белое платье, волосы — цвета перламутрового инея — свободно лежат на плечах. Она смеётся, и даже сквозь гомон толпы этот звук прорезает воздух, как вспышка — короткая, звонкая. Время будто спотыкается, делая паузу.

Фиалковоглазая.

Сердце, предатель, замирает на долю секунды. Ненавижу это. Ненавижу ту дрожь, что ползёт под кожей. Но ещё сильнее — ненавижу видеть, как Марис держит её за талию. Они что-то обсуждают с Арией, и, кажется, эта чертовка ей по душе. Ария смеётся — искренне, легко. Почему она так не может с моими девушками? Лару, например, терпеть не может. А тут — расплывается в улыбках.

Меня скручивает изнутри.

И тут она оборачивается.

Видит меня.

И — чёрт возьми — не улыбается. Просто смотрит. Так, будто поняла, куда попала. В чей дом. В чью игру.

Привет, куколка. Шахматная доска накрыта.

А потом — улыбка. Медленная, кривая, с намёком на превосходство.

Как будто всё уже решено.

Как будто она — хозяйка поля.

В этой улыбке всё сразу: узнавание, насмешка, вызов. Та самая. Та, из-за которой у меня в голове выключается звук, а в руках зуд — схватить или разрушить, неважно что первым.

И я понимаю: всё только начинается.

Она наклоняется к Арии, что-то спрашивает — тихо, почти на ушко. Ария кивает и небрежно машет в сторону коридора, где уборная. Фиалковоглазая благодарно улыбается и ускальзывает, будто сквозь шум и людей — легко, как тень. Её платье вздрагивает за ней, как занавес перед сценой.

И, конечно, я иду следом. Как последний идиот.

Как полный, законченный кретин, который точно знает, что ничего хорошего там не будет — но уже не может остановиться.

Я захлопываю за нами дверь и тут же прижимаю её к себе — резко, будто иначе развалюсь. Её спина упирается в стену, мои руки — на её талии, дыхание срывается. Она чуть вздрагивает, выдыхает резко, почти со свистом. Грудь под лёгкой тканью поднимается часто, плечи голые, тёплые, дрожат от неожиданности — или от близости. И выглядят, чёрт возьми, так, что у меня в голове рвёт последний тормоз.

С ума схожу. Совсем.

— Блонди, — говорит она неожиданно спокойно. Словно это обычный день. Как будто я не сорвался с цепи.

— Ты чего здесь забыла, Луна́? — вырывается у меня хрипло. Горло сжато, голос будто сожжён изнутри.

Она смотрит на меня внимательно, словно ищет, где у меня сломано. Потом отвечает просто:

— Марис позвал. Сказал: «Будет весело». Вот и пришла.

Я криво усмехаюсь. Воздух между нами натянут, как провод под током. Стоит ей двинуться — и всё взорвётся.

— Может, перестанешь маячить передо мной? — она говорит почти шёпотом, но в голосе — сталь.

А я не двигаюсь. Остаюсь стоять. Одна рука сжимает её осиную талию, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей. Пальцы дрожат. Адреналин хлещет по венам. Эта девчонка — как буря под кожей. И я снова в эпицентре.

— Может, ты перестанешь исчезать и вваливаться обратно, как будто всё по расписанию?

— Может, перестанешь преследовать меня до чёртовой уборной, а потом зажимать меня вот так?

— Думала обо мне? — спрашиваю, наклоняясь чуть ближе.

Она морщит нос. Почти игриво. Почти.

— Блонди, ты же не из тех, кто верит в хэппи-энды.

— Нет. Но в поцелуи на прощание — иногда.

Глаза её поднимаются на меня — глубокие, тёмные, с фиалково-синим отблеском. Половина лица в тени, остальное — опасно близко.